Обсерватор (СИ) - Демченко Антон - Страница 37

Тот слегка поморщился, но кивнул достаточно глубоко, чтобы это можно было принять за поклон, буркнул про свои предосудительные взаимоотношения с честью, заскочил на платформу и, дождавшись, пока его помощники втащат на неё контейнеры, порулил прочь. Только ветер свистнул.

— На фуникулёр, — проводив недолгим взглядом улетающую платформу с адмиралтейцами, бросил в пустоту Фачилле и первым шагнул к богато украшенному порталу ворот, видневшемуся на противоположной стороне причальной палубы.

За которым оказался вовсе не зал прилёта-отлёта, как я подумал, а здоровенный вагон канатной дороги, сияющий надраенными боками, сверкающий панорамным остеклением и… хвастающийся богатой внутренней отделкой. Кожа, золото, кость: последняя, похоже, выполняла роль дерева. Дерево в качестве стройматериала даже для мебели, как мне кажется, в здешних условиях было бы примером просто запредельной роскоши, уровня стенных панелей из кости тиранозавра. Пластик под дерево — явная «попса». А вот бледная отполированная кость — «бохато и стильно». Были ожидания, что в фуникулёре будет пыльно и затхло, но разбегающиеся по углам сервисные роботы дали ответ, почему явно редко используемый фуникулёр сияет чистотой.

Пока мы располагались на узких диванчиках вдоль бортов фуникулёра, сам капитан занял небольшое возвышение в его кормовой части, где располагалось единственное шикарное кресло, в которое синьор капитан и плюхнулся с самым скучающим видом. Миг — и вагончик тронулся с места.

А у меня уже перезрел вопрос, размышления о котором были прерваны появлением адмиралтейского курьера. И к кому его обратить — я знал, хотя окружение… да и пофиг, в общем-то. Дельфину я ничем не подставлю, скажет «не знаю» или что-то такое — так и ладно. А сам — максимум вызову жалость у команды, что для гордости не слишком приятно, но в целом — не критично.

— Донна Дельфина, позвольте… — аккуратно начал я, подойдя к разглядывающей город за окном медику.

Выражение у Дельфины, кстати, было сложное. И некоторая ностальгия, и недовольство… Видимо, не всё просто у неё на Эриксе, причём не удивлюсь, если из-за родственничков из-под океана, в смысле природы полукровки.

— Да, Тони, говори, что хотел, — живо отозвалась медик, явно довольная тем, что кто-то отвлёк её от нерадостных мыслей.

— Просто я только что понял, донна. Вы порекомендовали мне сдать экзамен на аэра третьего класса…

— Именно так, Тони, — благожелательно кивнула она.

Кстати, словно в ответ на мои слова в рядах экипажа началось шебуршание-кивки-обмены репликами, и скорее одобрительные в мой адрес, что не могло не радовать.

— Знания твои сдать экзамен позволяют, а тебе, да и Обсерватору, это пойдёт на пользу.

— Это хорошо, донна, и я даже готов. Только… некоторое затруднение, — старательно промямлил я, успев мимоходом прикинуть, стоит ли поковырять ковёр на полу мыском ботинка, но решил, что это будет явно лишним, и ограничился лишь покраснением щёк.

— И какое же, Тони?

— В общем… экзамен этот… он же не бесплатный, да? — уточнил я.

— Хм… — озадачилась Дельфина. — Вообще — бесплатный, если ты имеешь в собственности недвижимость в Эриксе. Но это не твой случай, — под согласные смешки экипажа сообщила она. — Знаешь что, Тони, — после обдумывания решительно полезла она к поясу.

Что меня не слишком устраивало: понятно, что хочет субсидировать, но некоторая «задолженность» медика меня устраивает гораздо больше, чем деньги сейчас. Да и вообще — гусары денег не берут! Ни за секс, ни тем более за его отсутствие! И только я начал прикидывать, как бы мне поделикатнее донести до медика свою позицию, как еле успел увернуться от небольшого бархатного мешочка, прилетевшего мне в лицо! Поймал рефлекторно — не тяжёлый. И, естественно, стал выискивать, кто это такой сволочной, что в меня кидается… деньгами? Хм, а в мешочке несколько пластиковых пластин золотого цвета. И траектория… ну если кто-то срочно не плюхнулся на диванчик с невинным видом, то метать в меня финансами могло только одно Высокомордие. Оно же и единственное в фуникулёре.

— Благодарю, синьор капитан, — поклонился я не в пол и не в пояс, но ощутимо.

Его Высокомордие сидел, отвернув физиономию от набивших вагончик матросов, типа пялился в окно. А я… ну… не знаю… мне просто захотелось почудить, особенно после едва заметного небрежного кивка капитана, последовавшего в ответ на выраженную мною признательность.

— Ваша щедрость, почтеннейший капитан Ласейро Фачилле, — восторженно сияя, заголосил я, поедая его глазами, — поразила меня в самое сердце! Добронравие и снисходительность ваши удивительны! Волшебны! Уникальны! Я не подведу! Оправдаю! Сделаю всё…

К моему удовольствию, по мере восхваления, бровь Фачилле поехала вверх, и с каждым новым славословием она взбиралась всё выше и выше, а по каменной физиономии скользнула тень недовольства. Ну, наконец-то! А то я думал, выражение вселенской скуки от наблюдения жизни тараканов вокруг, прилипло к нему намертво! Ан нет! Как там было-то? О! Итс элайв, итс элайв! Ха!

Капитан же, нехотя повернув голову вроде как в мою сторону, но не удостоив восхвалителя даже взгляда, процедил, дёрнув уголком рта:

— Довольно.

Я, естественно, заткнулся. Но с чувством глубокого морального удовлетворения, как говорил один руководитель, потому что помимо громкого «довольно», Фачилле пробормотал себе под нос, но так, что услышали все присутствовавшие:

— Если провалишь экзамен, крикун, выпорю перед всем экипажем.

Глава 15

Ножки по одежке или я дам вам парабеллум

Радовался я проявлению эмоций капитана не из внезапно прорезавшегося мазохизма. И даже не из-за эксгибиционизма, которым не страдаю и не наслаждаюсь, поскольку только любителям подобных девиаций может понравиться порка перед толпой народа. Просто дело в правилах социума и поведения обезьяны с самой большой палкой, роль которой на Обсерваторе, как понятно, занимает Его Высокомордие.

Если бы Обсерватор, с которым я так или иначе связывал своё ближайшее будущее, был значительно больше, то на его борту среди экипажа наверняка в ходу был бы старый, освящённый веками принцип: «подальше от начальства поближе к кухне», но… было как было, а в таких условиях быть «мухой» в глазах Фачилле не просто невозможно, но и крайне нежелательно для меня. Экипаж Обсерватора мал, и все возможности для развития, заработка и прочего бытового счастья личного состава здесь связаны непосредственно с мессиром капитаном, пожеланиями его и его же, со страшной силой уважаемой нами, левой пятки. Так вот, в таких раскладах быть даже раздражителем продуктивнее, чем пустым местом. На многие действия подобного раздражителя капитан отреагирует просто взмахом высокородной ласты, мол, «да чёрт бы с ним, только бы глаза не мозолил», тогда как финт ушами выкинутый «безмолвной тенью» может привести к самым хреновым последствиям для таковой. Ну в самом деле, за сваленную в аквариум початую бутылку водки нашалившего кота разве что веником по квартире погоняют, а вот если нажравшаяся той водки аквариумная рыбка откусит котяре хвост, её ж просто в унитаз спустят! Чисто от неожиданности, м-да…

В общем, имея в наличии варианты, не отсвечивая, посидеть в сторонке и обратить на себя внимание капитана, пусть и таким вот образом, я сделал выбор в пользу последнего. Риск, конечно, в данном раскладе был: а вот пошлют меня куда подальше, например. Только… не пошлют. Вот на девяносто девять процентов уверен. И оговорки Дельфины, и морда Фачилле, бесючая — аж жуть, но, да, несмотря на неприязнь, испытываемую мною к надменному аристократу, приглядывался я к нему и взгляды с лёгкой ноткой заинтересованности в свою сторону ловил не раз.

Причины я не знаю, но зачем-то мессиру капитану скромный Тони именно нужен. Возможно — сакраментальное «мы в ответе за тех, кого приручили», хотя в это слабо верится. Но при всех прочих равных, если бы моё спасение с песчаной косы-банки было «актом милосердия», то меня бы просто сгрузили на Ветреном. А если бы Фачилле, несмотря на всё его видимое засранство и носозадирание, и в самом деле был невообразимо добрым самаритянином — даже оставили б мне труселя и одежду. Но на этом всё. Причём претензий у меня к Обсерватору, экипажу и капитану, не было бы и быть не могло, только искренняя благодарность за спасение.