Мама знает лучше (СИ) - Тес Ария - Страница 26

Но это не так. Я могу. И я сделаю.

Резко останавливаюсь у гостиницы и бегом мчу внутрь. Там до своего номера. Я знаю, что Григорий встает рано, поэтому не удивлена, что когда я попадаю в гостиную, то сразу вижу его могучую спину. Он пьет кофе и читает новости на планшете. Как всегда.

— Григорий!

Выпаливаю так скоро, что он вздрагивает всем телом. Потом открывает рот, чтобы, наверно, пошутить? Да? Он скажет сейчас: мол, Аури, можно меня не пугать? Ты сумасшедшая девчонка! Но почему-то не говорит ничего.

Его взгляд моментально становится серьезным и стальным. Большие брови падают на глаза. Смотрит пристально, но недолго, оббегает быстро мою одежду — все понимает. Я буквально вижу эту цепочку, которой требуется всего каких-то полминуты, чтобы сложиться воедино.

— Что случилось?!

Я рассказываю ему все: о пожаре, о ранении, о том, что здесь Семе никто не поможет. Я прошу его помочь. Он может. Он генерал. Не факт, конечно, что согласиться из-за неизвестного юноши напрягать свои связи, поэтому я убеждаю его, что все оплачу, но Григорий резко поднимает руку и цедит.

— Рот закрой.

Тушуюсь. Сжимаюсь. Закрываю.

Передо мной генерал во всей своей красе, который берет паузу на раздумья, но она снова короткая и быстрая.

Через пару мгновений он кивает.

— Я договорюсь в лучшей клинике и организую транспортировку.

— Правда? Спасибо-спасибо-спасибо!

Я нападаю на отчима с объятиями.

Черт.

Это у нас впервые, если не считать момента, когда мы только познакомились, но тогда было что-то нелепое и очень кособокое. Сейчас я отдаю всю свою душу, и, кажется, генерал тает.

Совсем немного, но я вижу, когда резко отстраняюсь и хочу извиниться за глупый порыв — его глаза теплеют.

— Не благодари, — отвечает он мягко, потом откашливается и восстанавливает голос до серьезного, — Но если все так, как ты сказала…Мы должны поехать в больницу и смотреть, чтобы твоему другу ничего не вкололи.

— Вкололи?...

— Если он еще не умер, а его смерть кому-то нужна, то они сделают все, чтобы ее получить.

Я резко расширяю глаза и столбенею. Честно? Об этом я совсем не подумала, и Григорий это понимает.

Он встает, кивает и говорит.

— Поехали.

— Ты…со мной?

— Естественно, я поеду с тобой! Хочешь, чтобы я отпустил тебя одну?! Даже не думай!

Ловлю что-то странное в его голосе, но понять не успеваю — ситуация слишком острая и опасная. Я концентрируюсь совсем на другом: на Семе.

Киваю.

— Поехали, там его сестра, но она ничего не сможет сделать, если что-то случится.

— Я смогу.

— Верю. И…все-таки спасибо.

— Не благодари. По пути позвоню своему старому другу и обо всем договорюсь.

— Стой, а как же мама?

— Когда она проснется — даст знать. Пошли.

Мы выходим из номера и быстро следуем до лифта, а потом и до холла. На парковку, где стоит его машина, и до больницы.

Идем по коридору рядом. Григорий все это время разговаривает по телефону, иногда что-то уточняет у меня. Я, как могу, стараюсь помочь, хотя по факту от меня здесь пользы мало. Я не врач и точно ничего не могу сказать.

А вот глаза у меня видят отлично, и я вижу. Сразу вижу и чувствую, что что-то не так.

В палате открыта дверь, а в ней собрался какой-то консилиум: один незнакомый, мужской голос. Второй — голос Алины. И глава — это Антонина Семеновна.

Ну, конечно.

Куда же без нее?

«Палата номер шесть»

Аури

Чувствую, как Григорий за моей спиной немного тормозит. Оборачиваюсь. И правда. Ему что-то говорят по телефону, он хмурится и отворачивается, тихо уточняя. Что я могу сделать в этой ситуации? Очевидно, первый мой порыв — это остаться. Рядом. Под его крылышком и защитой, где я чувствую себя максимально в безопасности, но…

Алина там одна.

Даже на расстоянии я чувствую, как на нее давят. И давят, само собой, бронепоездом.

До меня доносятся обрывки фраз доктора, мол:

— Вы понимаете, что он уже не выживет, Алина Дмитриевна? Ваш брат потерял много крови, а его травма…поймите, она несовместима с жизнью.

— Но он же еще жив… — слабо, растерянно отвечает она, и тут, конечно, вступает она:

Я прямо вижу, без удовольствия лицезреть перед глазами, всю эту отвратительную, пустую в своем таланте, актерскую игру. Фальшивую до зубной рези.

Я вижу ее. В своем воображении, которое, увы, очистить не получится, даже если меня когда-нибудь шарахнут по башке и заставят забыть…всю свою жизнь: это я буду помнить всегда. Как Антонина Алексеевна умеет притворяться, что она «на твоей стороне».

— Малышка, я все понимаю, — звучит засахаренный голос, который состоит из плотных, твердых частиц, которые потом скребут по зубам еще очень-очень долго, вызывая отвращение, — Он твой самый родной человек, но, Алиночка…послушай, что тебе говорит доктор. Сема умер. Он физически еще здесь, конечно, но его мозг…он очень сильно пострадал. Теперь это лишь…оболочка.

Алина всхлипывает.

— Его больше нет.

А эта сука, конечно же, смакует. Я чувствую! Поэтому нет. Не-а. У меня нет выхода «ждать», на самом деле. Я не могу позволить себе время, которое так дорого стоит всегда! Но особенно сейчас.

Это невозможно.

Пока не понимаю, чего они хотят добиться от бедной Алинки, но чувствую, что девчонка очень устала. Она вообще сама по себе мягкая, как только что испеченная булочка. У нее нет чёрствых краев. Она даже не знает, что это такое, мать твою! Спорю на что угодно, все сказанное мне — это адреналин и дикий стресс в купе со страхом. На самом деле, будь ситуация иной, она бы ни за что не сказала и половину того, что было озвучено.

Просто не смогла бы.

Это просто не она.

Она — другой человек. Не похожа ни на меня (слава богу), ни на Сему. Таких еще можно было бы назвать «малахольной», наверно. Если измерять людей в тех единицах, в которых я уже давно измеряю — в сволочизме.

А у нее этого нет.

Такой была их мама. Даже если на нее кто-то нападал, она никогда не держалась злобы и не давала сдачи. Она просто улыбалась, кивала и уходила.

Хорошая…

Знаю, как это прозвучит. Какая же она хорошая, если кончила так плохо? Но да, бывает, что жизнь складывается таким образом. И если ты не готов, она тебя ломает. Так или иначе, ломает — и ты ничего не можешь с этим сделать, если в тебе этого нет.

Клыков.

У меня они всегда были, просто сейчас острее стали, опасней. А у нее их не было никогда и никогда не будет, что бы с ней ни случилось. Она просто сломается, как тонкая хворостинка на ветру, и это вот-вот случится.

Я чувствую.

Поэтому Григория не жду. Гордо расправляю плечи и ускоряю шаг до палаты. Боюсь ли я? Немного. Признаться будет честно, это так. Я боюсь столкнуться лицом к лицу с этим монстром, но с другой стороны…во мне действительно больше нет той наивности и веры в прекрасное.

Я знаю. Люди — мрази, а близкие — еще хуже. Всегда нужно быть аккуратной. И если ты тоже не хочешь сломаться как колосок осоки, прекращай, мать твою, бояться темноты и монстров, которые в ней прячутся. Стань более страшным монстром — это единственный способ выжить.

Это я и собираюсь сделать.

Захожу в палату и хмыкаю.

— Какой консилиум собрал один такой простой случай…

Врач поворачивается на меня сразу, как и Алина, переводит свой взгляд. В нем больше нет злости, лишь отчаянная надежда на помощь — и я помогу. Не переживай. Не надо, маленькая. Все будет замечательно.

Что, конечно, не касается Антонины Алексеевны.

Как только она слышит мой голос, ее сразу буквально передергивает.

Кажется, сейчас она от «замечательно» очень и очень далеко — прекрасно.

На меня не оборачивается, напрягается, злится. Я тоже это понимаю сразу, ведь очень хорошо знаю эту женщину. Уже после того, как я сбежала из этого города, отбросила розовые сопли в сторону, все кардинально изменилось. Я стала видеть лучше и больше понимать, поэтому теперь, после долгого, кропотливого анализа всего того времени, что я провела «в их семье», я знаю ее. Каждую реакцию, каждое движение, которое говорит о ее душевном состоянии.