"Фантастика 2025-10". Книги 1-31 (СИ) - Вальтер Макс - Страница 713

— Помилуйте, милорд, помилуйте! — закричала бабуля, с трудом переставляя ноги. — Не троньте её! Небесами прошу! Матерью Мира заклинаю!

Старушка споткнулась в очередной раз и поползла на четвереньках, всё продолжая умолять и всхлипывать.

Эливерт оттолкнул прочь безумную девчонку, отскочил в сторону, предостерегающе выставив руки:

— Да уймись ты, дура! Прекрати!

— Милорд, не троньте её! Не троньте! — выла испуганно старуха. — Пощадите!

Мелкая недобро сверкала глазищами, намеренная снова сорваться в атаку.

Безумие какое-то! Ворон в жизни ещё не чувствовал себя так глупо и нелепо.

— Одна она у меня осталась… Не делайте ей зла, заклинаю! Дитя ведь совсем… — скороговоркой продолжала голосить старушка, а дитя, тем временем, шипело злобно, как рассерженная кошка.

— Да тише вы! Я никого не трогаю! — крикнул Эливерт, не в силах больше выносить это сумасшествие. — Чего вы блажите?

Обе вдруг затихли. Уставились на него выжидающе.

Старуха сидела у его ног, заглядывала в лицо взглядом больной собаки — аж сердце разрывается! Девчонка пряталась у неё за спиной, готовая в любую секунду броситься на защиту старшей.

Эл, окончательно растерявшись от всего этого балагана, теперь уже внимательнее присмотрелся к новой фигуре.

Не так уж и стара. Просто светлые волосы припорошены серой пылью, оттого в полумраке показалось, что совсем седа бабуля. А она не такая уж древняя…

Возраст преклонный, конечно. Лицо измождённое, болезненное. Щеки впали, но это скорее признак того, что она голодает.

А возраст… Так сходу и не поймёшь. Особенно здесь, в полутьме, где и света нормального почти нет.

Эл перевёл взгляд на маленькую «ведьму». Сходство очевидно. Но ведь девчонка сказала, что мать её умерла… Неужели соврала?

— Дочь твоя? — кивнул он на взъерошенное чадо.

— Внучка, — всхлипнув, ответила женщина, заискивающе улыбаясь сквозь слёзы. — Сирота она… Не обижайте, милорд! Дочь моя родами умерла… Я её, детку, Ланочку мою, выходила, вырастила. А нынче, когда все бежать удумали, она, глупая, со мной тут осталась. Я ей велела со всеми уходить, а она ослушалась. Спряталась, и вот теперь тут со мной прозябает. Горюшко моё!

— А ты почему не ушла со всеми? — удивился Эливерт.

— Не могу я, милорд, — жалостливо продолжала причитать женщина. — Нога у меня не ходит. По зиме с лестницы упала. Переломила в двух местах. Кости вроде срослись, да зараза попала. Язва теперь болючая. По сей день не хожу. Чуток похромать могу, да ведь так далеко не ускачешь… Вот меня хозяин и решил тут оставить, дабы в пути не задерживала.

— А что же в телеге какой-нибудь места не нашлось? — растерянно уточнил Эливерт.

Он, конечно, много в жизни видел, но вот эта парочка сегодня сумела не просто ошеломить, а выбить почву из-под ног. Даже в голове слегка плыло. Светлые Небеса, да куда же мир катится?

— Пожитки-то всякие, сынок, ценнее больной старухи… — грустно улыбнулась женщина.

— Рабыня, значит?

— Рабыня, сынок, — покорно кивнула та седой головой, отчего-то перестав величать его милордом. — А кому надо заботиться о старых рабах? Толку-то с нас нет уже. Зазря хлеб свой едим. Я хозяина нашего понимаю — не серчаю вовсе. Её вот жалко!

Женщина с любовью и горечью посмотрела на притихшую девочку, вздохнула.

— Пропадёт здесь со мной — или голодом, или лиходеи какие угробят… Пожалей нас, милорд, не губи! Не тронь сиротку! Всеблагая тебя за доброту наградит…

От печального тихого голоса женщины болезненно щемило в груди, и Эливерт поспешно спросил, чтобы отвлечься хоть чем-то:

— А что же ваши-то сбежали? Верно, виноваты в чём перед её величеством?

— Не знаю, милорд, — покачала светлой головой женщина. — Хозяин-то нам про дела свои не докладывался. Может, и виноват. А может, испужался просто. Милорд Экаиб завсегда трусоват был… Смел только с бабами. Да и то с теми, кто ответить не может. Горлинка моя совсем ещё дитя была, когда он её в опочивальню к себе забрал…

Из светлых глаз, прозрачных, будто горные озёра, покатились снова горькие слёзы.

— Вот уж десять лет минуло, как пепел её под памятным камнем лежит… Малютку Ланочку родила, а сама… Одна у меня теперь радость-то в жизни осталась. Не отнимай, сынок!

Эл сглотнул застрявший в горле комок слёз, вглядываясь в её печальное изнурённое лицо.

— Что же… — тихо прошептал он, — а больше у тебя и нет никого?

— Никого… — грустно вздохнула женщина, стирая слезы, катившиеся по морщинистым щекам.

— Но ведь… не всегда так было, — неуверенно предположил Эливерт. — Была же и у тебя семья, родные?

— Конечно, была… — тяжко вздохнула старушка. — И семья была, и дом был. Так давно… будто во сне привиделось… Всё, проклятые, отняли! Всю жизнь поломали.

В светлых глазах застыла такая тоска, пронзительная и горькая, что Эливерт с трудом заставил себя произнести ещё один вопрос:

— Как… тебя… зовут, женщина? Откуда ты?

— Ай, имя я давно позабыла, — устало махнула она жилистой рукой. — У рабов, сынок, имён-то нет. Так… «Поди сюда!» или «Старая дура». Кто же нас по имени величать будет?

— Идём со мной! Вставай!

Эливерт резко наклонился, протянул услужливо руку, помогая несчастной хромой подняться.

— Эй, эй! Куда ты её? — заволновалась маленькая злючка. — Ты чего удумал?

— Ничего, — отмахнулся Ворон. — Держись за меня! Вот так… потихоньку! Я помогу. Вот сюда… Пойдём! Вот сюда, на свет, на воздух. Садись! Тише, осторожнее!

Он провёл вцепившуюся в него рабыню сквозь дверной проём, усадил на ступеньках уличной лестницы.

Женщина щурила светлые глаза, отвыкшие от яркого солнца. Похоже, она давно уже не выбиралась из своего логова на свет белый.

Постепенно затравленное выражение её лица сменилось восторженно-благостным. Рабыня посмотрела на небо, зажмурилась от тёплого летнего солнышка, улыбнулась своему неожиданному покровителю.

А Эливерт опустился перед ней на колени, заглянул пытливо в глаза и снова спросил настойчиво:

— Так как тебя звали прежде?

— Лаисой, милорд… — мечтательно вздохнула женщина.

— Говоришь, семья была…

— Была… Дочь была. Вот, мать её, бедняжки моей! И муж был. Убили его. И сынок был. Отрада моя… Всё отняли…

Эливерт осторожно сжал её руки, вглядываясь в изувеченное горькой долей лицо. Старушка попыталась было отстраниться, удивившись его внезапному порыву. А девчушка, что тенью следовала за своей бабушкой, и вовсе решила, что у рыцаря заезжего, видно, с головой беда.

Она испуганно взирала, как тот вцепился в руки старой рабыни, и, заглянув в глаза, прозрачные и льдистые, как его собственные, прошептал чуть слышно:

— Посмотри на меня!

Женщина отпрянула настороженно, недоумевающе, но Эливерт только крепче сжал её натруженные ладони.

— Ну! Посмотри же на меня!

И тогда она посмотрела.

Мгновение тишины показалось бесконечным. В светлых удивлённых глазах всё очевиднее проступало осознание — медленно, боязливо, ошеломлённо. Она уже видела, но поверить, пока не получалось.

Эл отпустил её ладони, непослушными пальцами подцепил шнурок талисмана, дёрнул резко, вытаскивая из-под рубахи крохотного чёрного ворона, болтавшегося рядом с магической ищейкой.

— Вот, гляди! — усмехнулся он сквозь покатившиеся слёзы. — Не потерял! Как ты велела… Помнишь?

— Ох! — глубокий тяжкий вздох, дрожащие руки потянулись к его лицу.

Эливерт видел сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, как шевелятся беззвучно её губы, силясь произнести хоть слово, как ручьями катятся по щекам слёзы.

Жёсткие мозолистые пальцы коснулись его, ощупывая недоверчиво, будто руки слепой.

— Воронёнок мой! Солнышко моё…

Она обхватила его голову, прижимая к своей груди, и неудержимые рыдания раскатились в безжизненной тиши брошенного поселения.

— Мама! Мама, мамочка!

Эл ловил её сухонькие руки, огрубевшие от тяжёлой работы, целовал и целовал бесконечно, шептал: