Барочные жемчужины Новороссии (СИ) - "Greko" - Страница 9

«Что это она так радуется моим проблемам?» — недоумевал я.

— Так что, пока ума не приложу, куда мне девать сестру с ребенком? — закончил я свой рассказ на жалобной ноте.

Была бы Адония чуть более опытна в женской науке, конечно, выдержала бы должную паузу, изобразила бы полную свою незаинтересованность, а не только лишь желание прийти на помощь человеку в сложной ситуации. А так, едва дождавшись финала моего монолога, она выпалила:

— Я могу помочь! — и тут же покраснела, понимая, что выдала себя.

— Как⁈ — я изобразил только большое удивление и нечаянную радость, успокаивая Адонию, теперь уверенную в том, что я не раскусил первопричины её помощи.

— Отец и братья через два дня уплывают за апельсинами в Смирну. На все лето. У нас освобождаются две комнаты. Полтора рубля в сутки без обеда, — Адония уже взяла себя в руки, говорила сухо, по-деловому.

— Так ты становишься полноценной хозяйкой на все лето⁈ — выразил я свой восторг.

— Да! — Адония гордилась собой. — Ну, что, годится тебе такое предложение?

— Адония! — я сложил руки в молитвенном жесте. — Тебя мне сам Господь послал! Что ты спрашиваешь⁈ Конечно, годится! Я просто в себя не могу прийти от счастья!

Тут я не кривил душой нисколько. Как можно кривить, когда такая гора — с плеч!

— Да, тебе повезло! — Адония приняла моё восхищение. — Тогда, третьего дня в полдень, можете заселиться. Запомни адрес — Красный переулок.

— Спасибо! А… — я был готов выразить некое сомнение.

— Что? — Адония по привычке не дала мне договорить, не готовая пожертвовать своим «триумфом».

— Отец и братья будут согласны?

— Конечно! — фыркнула «козочка». — Рады будут, что я так быстро нашла жильцов. Лишние деньги, сам знаешь…

— Да, да! — согласился я. — Никогда не бывают лишними… Кстати, сколько я должен за этот прекрасный обед?

Спрашивая, я уже вытащил золотой пятирублевик.

— Ты что⁈ — Адония даже в лице изменилась. — Спрячь немедленно! Такие деньги! И никогда, слышишь, никогда, в нашем городе не показывай полуимпериал!

— Да, но обед?

— Через три дня в полдень за все сразу и расплатишься! — решила гордая хозяйка.

— И ты не боишься…

— Нет, не боюсь. Я вижу, ты хороший человек. Не обманешь. Даже если вдруг откажешься от комнат, все равно придешь и отдашь мне плату за обед.

Она была прекрасна в этот момент. Очень спокойная и уверенная в себе. Да и во мне тоже.

— Спасибо, Адаша!

— Почему все ж таки Адаша? — озорно сверкнула глазами.

— Так милее. Так тебе больше идет.

— Пусть — Адаша! Пока, Коста!

Я развернулся, пошел на выход. Остановился. Один вопрос не давал мне покоя.

— Адаша! — обернувшись, я позвал девушку.

— Да!

— А почему апельсины?

Адония улыбнулась, понимая суть моего вопроса.

— Апельсины Одессу спасли.

— Надо же! — я покачал головой. — Кто бы мог подумать⁈

— Да! — воскликнула Адония.

— И как они это сделали?

— А вот через три дня и расскажу!

— Ну, теперь мне уже некуда деваться! — я улыбнулся.

— Да! Некуда! — Адония взмахнула юбкой, побежала на кухню.

… Решил выдвигаться к Куликову полю, чтоб не искать Карантинный спуск впотьмах.

Шел, улыбаясь всем подряд. Сытный обед, великолепная компания, решение первоочередной проблемы с размещением родных — славный выдался денек! И до чего приятная девушка!

Хороша Адаша, но не наша! Мне не нужна короткая интрижка, слезы прощания или злость на сестру из-за меня, поматросившего и бросившего. Мне скоро двигаться дальше, у меня своя цель и свои обязательства, и включать в этот пасьянс молодую девушку — просто непорядочно.

Я так глубоко задумался, что не заметил привалившегося к стене дома спящего возчика-чумака. И, на свою беду, споткнулся о его бесцеремонно вытянутые ноги.

Чумак пристроился покемарить, пока длинная колонна возов, запряженных серыми волами и забитых мешками с зерном, ожидала очереди на водопой. Воду брали из вырытого посередине улицы общественного колодца, у которого толпились с ведрами как местные, так и возчики. Очередь двигалась медленно. Кто-то из ватаги коротал время за игрой в самодельные шахматы, расчертив доску прямо в пыли, кто-то, как мною разбуженный, отдыхал в тенечке.

— Понаехали тут! — я восстановил равновесие и сплюнул в серую пыль, которую здесь можно было лопатой для снега сгребать. — Извиняюсь! Не заметил.

Чумак вскочил, поправил съехавший на глаза бараний колпак. Уставился на меня не по-доброму. Весь его вид — измазанные дегтем[1], как второй кожей, рубаха и шаровары, вислые усы под длинным носом, дурацкая челка, свисающая соплей по правой щеке из-под колпака — выражал скрытую угрозу. Даже его молчание.

Он бросился на меня стремительно, как стартовавшая ракета. Но я был к этому готов. Отступил чуть в сторону и успел зацепить его ногу носком кожаного башмака. Чумак полетел в пыль, которая ему была не страшна. Он и так был грязен донельзя.

Возчики повскакали у возов, бросив свои шахматы и рогожи. Столпились рядом в ожидании бесплатного развлечения. Один громко крикнул:

— Нестор!

И бросил моему сопернику, уже поднявшемуся с земли, длинную палку с набалдашником.

Тот ловко ее перехватил на лету и снова уставился на меня с нехорошей усмешкой. Его холодный презрительный взгляд не оставлял сомнений: на своих ногах я отсюда не уйду.

Я попятился к стене дома, откуда невольно согнал чумака. Мимо пронеслись кони. Кто-то громко закричал «тпруу!» Возчики загалдели на своем малопонятном уманском наречии.

Чумак шагнул вперед, замахиваясь палкой, — и… полетел в пыль, сбитый чьей-то рукой.

— А, ну, не балуй! — закричал нам здоровенный мужик в яркой шелковой рубашке, перехваченной узким лакированным поясом под животом.

Не успел я его поблагодарить, как сам получил по уху и улетел к возам.

Пока я поднимался на ноги и отряхивал свой сюртук, мужик надвинулся на зароптавших возчиков.

— Гляди сюда! — громко крикнул он, словно нуждался во внимании: все и так не отводили от него глаз.

Развернулся к дрожкам, ухватился за рессору, поднатужился — и переломил стальную полосу.

— Вот так! — крикнул он весело.

Возчики отступили.

Мужик отряхнул руки и полез в карман за серебром, которое щедро ссыпал в руку своему извозчику. Я заметил, что фалангу его мизинца на левой руке полностью закрывал золотой перстень с вырезанным гербом и камешком типа сердолика посередине[2].

— Это кто ж такой? — спросил я извозчика, недоуменно пялясь в спину мужику. Он неспешной походкой удалялся в сторону ближайшей площади.

— Известно кто… Граф Самойлов, гроза всех увеселительных заведений Одессы, — ответил мне не расстроенный, а довольный извозчик.

Я бросился вдогонку графу.

Он обернулся, заметил, что я бегу вслед за ним, и одобрительно кивнул на ходу:

— Что, грека, чуть не сцапали тебя раки? Зря с чумаками связался. Это такой народ — только держись. Ни бога, ни черта не боятся! Своих калечат, если провинился. А уж с чужаками…

Самойлов двигался вроде не быстро, но подстроиться под его широкий шаг было нелегко. Пер вперед, как танк, или, скорее, как медведь в лесу — уверенно и неотвратимо.

— На чумаках Одесса стоит! Жизнь у них суровая, и сами они ребята жесткие. Ежели кто из них проворуется, накормят соленой рыбой, напоят от пуза, пенис ниткой перетянут и ждут, пока мочевой пузырь не лопнет. Так и бросят в степи подыхать, — увлеченно рассказывал мне граф.

Ему, по-моему, было все равно, кто рядом. Были бы уши — а там плевать. Его кипучая натура требовала любого выхода — хотя бы в форме рассказов собственного сочинения.

— Вон, гляди, — он ткнул пальцем в сторону караульной будки с солдатом через площадь. — Намедни с сыном, штык-юнкером, гуляли, ветер поднялся, пыль столбом. Так тот караульный в вихре и не разглядел, какого чина сынок мой. Решил, что полковник али генерал. В колокол зазвонил — вся кордегардия выбежала на караул.