"Фантастика 2025-29". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Нейтак Анатолий Михайлович - Страница 435

Анастасия вдруг вцепилась в рукав Трофимовой рубахи, заговорила тихо, едва слышно:

– Трофим, не могу я. Убери ее от меня. Я лучше сама, чем с ней…

– А вы туточки. Слава богу, нашлися! А я так за вас волновалася! Так волновалася!

Бабенка совсем не выглядела встревоженной, причитая, она умудрялась хитро поглядывать на Виктора. Было в ней что-то сорочье, вороватое.

– Умолкни, Глашка! – вдруг рявкнул Трофим. – Трость отдай и пошла отсюдова!

– Да как же? – Бабенка-сорока попятилась, но уходить не собиралась. – Куда это мне идти?

– Куда глаза глядят. Деньги тебе уплочены, все до копейки.

– А за барыней кто же будет приглядывать? – Бабенка уперла кулачки в бока. – Она же немощная, бедняжечка! Ни к чему не приспособленная. Давеча чуть лоб себе не расшибла, когда по лестнице спускалась. А третьего дня юбку шиворот-навыворот надела.

Эта глупая баба говорила об Анастасии так, словно той здесь не было, а Трофим все стоял, не решаясь оставить хозяйку одну, не зная, как поступить. Зато Виктор знал.

– Любезная, позвольте трость. – Он подошел к бабенке, улыбнулся ласково.

– А вы кто такой будете? – Глаза-бусины смотрели подозрительно.

– А я Анастасии Алексеевны знакомый. – Он забрал трость, передал Трофиму.

– А какой такой знакомый у нашей бедной сиротки? Я всех ейных знакомых знаю, а вас что-то не припоминаю.

– А вот пойдемте-ка, я вам все подробнейшим образом расскажу. – И Виктор с силой сжал острый локоток, потащил упирающуюся Глашку прочь, на ходу шепотом приговаривая: – Тебе что сказали? Тебе велели вон идти. А ты что делаешь?

– Пусти! – Глашка попыталась вырваться, но Виктор держал крепко. – Я кричать буду, городового сейчас позову.

– Кричи, – разрешил он. – Я вот как раз сам городового ищу. Тебе расчет дали, а ты все не уймешься, уважаемым людям мешаешь.

– Уважаемым! – фыркнула Глашка, но вырываться перестала. – Один бандюк, а вторая, хоть и графиня, но с такой репутацией…

– С какой репутацией?

– Знакомый, говоришь, ейный? – Глашка смотрела хитро. – А того, знакомый, не знаешь, что братец ее, тоже граф, на каторге сгнил, потому как был бомбистом, на самого государя покушался. За то злодеяние на всю их семейку проклятье легло: граф с графиней померли во цвете лет, Настька калекой сделалась. Только бабке все нипочем, но она, сказывают, та еще гадина!

– Гадину я тут вижу только одну, – сказал Виктор, разжимая пальцы на тощей Глашкиной руке. – И если ты рот свой поганый сейчас не закроешь…

– Пусти! – Глашка заскулила громко, с подвыванием. – Людечки добрые, караул! Убивают!

Он брезгливо вытер пальцы о пиджак, велел:

– Вон пошла, пока не пожалела.

– Это ты, я смотрю, всех жалеешь. – Она пятилась, но уходить не спешила. – Гляди, как бы и тебе за твою жалость палкой по хребту не досталось. Баре – они такие! А без меня Настька теперь замучается, она же к жизни не приспособленная, привыкла, чтобы за нее все делали. Значит, не угодила я ей, рылом, значит, не вышла.

– Я сказал, пошла вон! – рявкнул Виктор, не выдержав всей этой грязи и мелочности.

И Глашка вдруг по-настоящему испугалась, шарахнулась в сторону, а потом и вовсе побежала. А на душе у Виктора после разговора с ней осталось что-то мерзкое, отвратительное. Стало жалко Анастасию, но не из-за ее слепоты, а из-за того, что в тяжелую годину рядом с ней была вот такая… гадина.

Обратно на перрон он возвращался быстрым шагом, хотелось успокоить, сказать, что никто ее больше не побеспокоит, но перрон оказался пуст…

– Они ушли, Трофим? – спросила Настя шепотом.

– Ушли, Настасья Алексеевна. – От Трофима пахло махоркой и отчего-то дымом.

– Тогда и мы пойдем.

Она протянула руку, дожидаясь, пока Трофим вложит в нее трость. От случившегося на душе было сквернее некуда, так, что впору завыть в голос, но она не станет. И не нужно думать, что подумает незнакомец с приятным голосом, когда вернется. Если вообще вернется… У нее полно иных забот, поезд скоро. А то, что он увел Глашку, хорошо. Давно нужно было ее прогнать, да у Насти все недоставало решимости.

Глашка появилась в Настиной жизни два месяца назад. Адам Иннокентьевич, адвокат отца, нанял ее помощницей. Вместе с Глашкой в доме поселился кислый запах немытого тела, суета и сплетни, а старые, привычные вещи вдруг начали исчезать. Шкатулка сандалового дерева, подарок папы на Рождество, любимый мамин костяной гребень, перчатки… Много всего. Однажды Настя собралась с духом и спросила. Переживала, что заподозренная в воровстве Глашка обидится. Не обиделась – сказала снисходительно:

– Вы же, барыня, нынче слепая. Оставили небось цацку свою где-нибудь да и позабыли.

Это была наглая ложь. Ослепнув, Настя приучала себя к жесточайшему порядку, потому что без этой, до миллиметра выверенной привычной стабильности в ее новой жизни было никак. А с воцарением в доме Глашки на смену стабильности пришел хаос. Она меняла вещи местами, убирала их с привычных для Насти мест, делала все возможное, чтобы без ее помощи нельзя было обойтись, а на Настины замечания реагировала всегда одинаково:

– Так зачем же вам, барыня, все делать самой? У вас на то есть я. И подам, и принесу, коли понадобится.

А Насте хотелось самой, чтобы не зависеть от неумной и нечистой на руку бабы. Сама виновата, нужно было попросить Адама Иннокентьевича подыскать для нее другую горничную, а Глашку рассчитать, но казалось неловко отвлекать занятого человека от важных дел такими пустяками. И Глашка обживалась, с каждым днем оттяпывала себе еще чуть больше власти над Настей. И когда было решено ехать в Пермь, она даже не стала спрашивать, берут ли ее с собой. Ей нравилось решать за хозяйку, чувствовать чужую беспомощность. Наверное, Настя могла бы с этим мириться, потерпеть какое-то время, если бы Глашка не начала прятать от нее трость.

Трость подарил Адам Иннокентьевич, после гибели родителей он единственный принимал участие в Настиной судьбе. Остальные отвернулись. Даже Дмитрий… Но о Дмитрии Настя строго-настрого запретила себе думать, так же, как и о собственной ущербности. А вот Адам Иннокентьевич об этом подумал, пусть и исключительно из соображений практичности. И трость подарил специальную, тоненькую и легкую, а еще очень приятную на ощупь. Что ж делать, если все вокруг Настя теперь воспринимала по-другому: не через зрение, а через осязание, обоняние и слух.

Первое время с тростью было тяжело и неудобно, но постепенно девушка приноровилась, научилась передвигаться по дому почти без ущерба для себя и мебели. А потом трость стала исчезать, и Настя почти не сомневалась – это было дело рук Глашки. Вот только доказать она ничего не могла, потому что всякий раз после исчезновения трость находилась. Глашка привычно списывала это на Настину рассеянность и увечность, пыталась даже по голове погладить жалостливо, но в голосе горничной не было ничего, кроме злорадства.

На вокзале случилось то же самое. Трофим пошел разбираться с носильщиком, оставив Настю на попечение Глашки. А Глашка исчезла, ушла, не сказав ни слова. Водички попить… вместе с тростью…

Настя запаниковала. Одна, в темноте, наполненной громкими звуками и резкими запахами, она вдруг почувствовала себя беспомощным ребенком. Ей стоило остаться на месте, просто дождаться, когда вернется Трофим или Глашка, но страх толкнул ее вперед. Настя сделала, кажется, всего несколько шагов и вдруг поняла, что потерялась, что в вокзальной суете не знает, куда идти и как вернуться на прежнее место. Кричать? Звать Трофима? Это глупо и совсем уж беспомощно, по-детски. А она уже давным-давно взрослая, в душе так и вовсе старуха.

И Настя не стала кричать, она просто пошла вперед. Медленно. Очень медленно. Если держать спину прямо, если не суетиться и не метаться, никто не поймет, что она слепая. Почему-то казалось особенно важным, чтобы люди считали ее нормальной, чужие, незнакомые ей люди. А если отойти подальше от людской суеты и остановиться, Трофиму будет проще ее заметить. Наверное. Нет, не наверное, а наверняка! Бабушка говорила, что слова имеют значение. И она будет как бабушка – такой же сильной и решительной. А когда они наконец встретятся, все изменится, и непременно в лучшую сторону. Ей лишь нужно как-то продержаться, добраться до бабушки.