Кларк и Дивижн - Хирахара Наоми - Страница 6

– Береги маму и папу, – сказала Роза, берясь за свой бежевый чемодан.

Вокруг нее вихрем клубилась пыль – кто угодно в таких обстоятельствах казался бы грязным и неопрятным, но Роза была как ангел, посыпанный золотым порошком. На ней было ее любимое платье, темно-синее в белый горошек, и шляпка ловко сидела на безупречно уложенных волосах. Я кивнула и поклялась, что, конечно, буду беречь, не осознавая тогда, какой сложной будет задача. Я вручила ей свой прощальный подарок, над которым трудилась с тех пор, как она объявила, что разрешение уехать подтверждено. Это был дневник в обложке из деревянных плашек от ящика, в котором доставили унитазы. Старый столяр-иссей дал мне морилку и кусок наждачной бумаги, и он же просверлил в дощечках по три отверстия, в которые я продела старый шнурок, скрепив между дощечками бумагу для заметок. На обложке я выжгла имя “Роза” и еще сам цветок.

– Ох, Аки, как же красиво, – сказала она. – Хотя не уверена, что я буду там что-то писать, ты ж меня знаешь.

Заметив, что я этим ответом огорчена, она попыталась меня умаслить.

– Но мне очень нравится, очень, это правда. Я положу дневник в сумочку, он будет со мной в поезде всю дорогу.

Роза села в автобус с несколькими нисеями, которые направлялись на ферму, где выращивалась сахарная свекла, в нескольких штатах отсюда. Она рьяно махала нам, но я поначалу боялась поднять на нее глаза и попрощаться по-настоящему. Боялась, что если я это сделаю, то взвою и никогда не остановлюсь. Когда же автобус тронулся, я все-таки глаза подняла, но взгляд Розы был уже сосредоточен на том, что ждет ее впереди.

– Я тоже скоро буду в Чикаго, – на Рождество 1943 года объявил Рой, доставив в наш барак почту.

Его выбрали управляющим нашим блоком, и раздача почты, наверное, была лучшей частью этой работы. Мы никогда не получали особенно много писем, но с тех пор, как Роза уехала, от нее стали приходить открытки. На этой была изображена движущаяся лестница, эскалатор недавно построенного в Чикаго метро. На другой открытке была гостиница, отель “Марк Твен”, расположенный по адресу: улица Западная Дивижн, дом 111 на углу с Кларк-стрит. Отель, надо полагать, находился в нескольких минутах ходьбы от квартиры, которую Роза делила с двумя другими нисейками. Она устроилась работать в известную кондитерскую компанию, которая выпускала “Бэби Рут” – шоколадные батончики, покрытые арахисом и карамелью. Я представляла, как, окутанная сладостью, она заполняет бумаги или что там еще делают конторские служащие. В этой открытке она писала, что ищет жилье для всей нашей семьи, когда мы воссоединимся в Чикаго.

– Ты не вправе читать нашу почту, – в шутку отругала я Роя.

– Так это ж открытка, – сказал он. – Как я мог удержаться и не прочитать?

– А тебе самому Роза пишет?

Рой смешался, и я не сумела расшифровать, из-за того это, что Роза с ним в переписке, или из-за того, что нет.

Он не ответил на мой вопрос.

– Нужно убираться отсюда, – сказал он, поправляя свою сумку с почтой. – Такое тут место, что, чего доброго, помрешь не в свой срок.

Через месяц, в январе 1944 года, он уехал в Чикаго. Стремясь последовать и его примеру, и Розы, я готовила документы о разрешении на отъезд, снова и снова возвращаясь ко вполне бессмысленным вопросам. Например, можем ли мы отказаться от своей преданности японскому императору, – но кто сказал, что мы когда-либо перед ним преклонялись? Однако ж если не отвечать на такие вопросы определенным образом, на вас навешивали ярлык “нелояльный” и снова срывали с места, отправив в другой лагерь, построже, вблизи от границы штата Орегон. Больше чем когда-либо мы мечтали выбраться из Манзанара в свободную зону.

Прежде Роза всегда занималась официальными документами нашей семьи на английском языке. Теперь эта ответственность легла на меня, и задача оказалась не из легких. Продолжала вычеркивать некоторые ответы и самые простые вопросы перечитывала по нескольку раз. Когда я растолковывала родителям, что нужно делать дальше, они смотрели так ошарашенно, будто не узнавали меня.

– И, папа, не засиживайся нигде, вовремя приходи домой, – наставляла я отца. – Мы не можем позволить себе прокол.

За неделю до того, как нам уезжать, я посреди ночи заметила, что отец встал и натягивает свои поношенные ботинки.

– Ты куда? – села я на кровати, но он был таков прежде, чем я успела его остановить.

Я легла, не в силах снова заснуть, прислушиваясь к тому, как дышит во сне мать, резко и коротко, будто в комнате недостает кислорода.

На рассвете наш барак содрогнулся от появления двух мужчин. Пьяный папа вис на нашем лагерном полицейском Хики Хаяси, обнимая его за плечи. Мама тут же вскочила, и вместе они дотащили отца до кровати, на которую он свалился в хмельном беспамятстве.

– Вы же знаете, Ито-сан, иметь такое ему не положено.

И Хики показал матери стеклянную бутылку емкостью в пинту, в которой, как я знала, папа держал незаконно произведенное сакэ.

У меня скрутило живот. Неужто конец нашим надеждам на досрочное освобождение? Я уже готова была пасть на колени и молить о пощаде, когда в дело вмешалась мать. Прибегнув к высокопарному японскому, который обычно используют при обращении к царским особам, мама, стоя перед Хики в ночной рубашке, рассыпалась в извинениях. Она достала из-под кровати коробку с новыми отцовскими ботинками, которые мы заказали по каталогу, чтобы отцу было в чем поехать в Чикаго. Эти ботинки должны были заменить его изношенные, в которых он валялся сейчас поверх простыней. Мама предложила их в обмен на молчание лагерного полицейского.

Хики покачал головой.

– Нет, Ито-сан, в этом нет необходимости.

– Это знак нашей признательности. Вы принесли много пользы тем, что служили здесь все эти месяцы.

После трех таких раундов Хики сдался и ушел, унося с собой новые папины ботинки.

Неделю спустя мы были на пути в Чикаго.

Ехали мы поездом. Это было так странно после того, как мы столько времени были заперты в пространстве площадью в квадратную милю посреди долины Оуэнс. После нескольких месяцев в концентрационном лагере мне казалось, что наша жизнь втиснута в стеклянный шарик, в котором, если его встряхнуть, идет снег, а мир, каким мы когда-то его знали, всего лишь плод нашего воображения. Но нет, мы ехали в вагоне, колеса постукивали на стыках, и за окнами проплывали сначала величественные горные хребты Колорадо, а затем равнины Небраски. Когда мы были недалеко от границы с Айовой, мне стало худо. Резкая боль скрутила внутренности, и все силы уходили на то, чтобы делать вид, что я в порядке.

– Аки-тян, я же просила тебя не есть эту сласть, которую принесла нам твоя подружка из столовой, – сказала мама, заметив, что мне не по себе.

Хисако приготовила нам в дорогу коге, жженый рис, присыпанный сахаром, самым ценным из лакомств. Мама сочла, что коге несъедобен, но я была тронута подарком.

Наконец я смогла добраться до туалета. Это было довольно неловко, так как к тому времени со лба у меня стекал пот, а ноги дрожали. В туалете я чуть не потеряла сознание. Примерещился голос сестры, говоривший мне: “Позаботься о маме и папе”, – и прозвучало это не как воспоминание, а как новое указание. Да разве ж я не забочусь, подумала я, злясь на то, что низкое мнение семьи обо мне просачивается в мое подсознание.

Вернувшись на место, я увидела, что большая часть моей косметики осталась на носовом платке, так как я ополоснула лицо холодной водой. Папа уже заснул, надвинув на глаза шляпу. Из-за шляпной ленты торчал край уже пожелтелой бумажки, в которой перечислялось, где хранятся наши пожитки в Лос-Анджелесе.

– Интересно, встретит ли Роза нас на вокзале? – сказала мама.

От Розы не было вестей уже пару недель. Я отправила ей телеграмму с датой нашего прибытия в Чикаго, но ответа не получила. Мы не забеспокоились. Позвонить нам в лагерь она не могла. Мама подозревала, что Роза влюбилась в молодого человека из городских. В поезде мы видели нисейских солдат, симпатяг в отутюженной форме, и я подумала, что вот, наверное, кто-то такой покорил сердце Розы.