Повтор (СИ) - Каляева Яна - Страница 44

Но ведь тогда Олег не вернулся бы домой.

Откашливаюсь:

— Здравствуйте, Надежда.

— Не знаю, приживется ли фикус — слабенький очень… воздух для него сухой слишком, — женщина методично опрыскивает мясистые листья растения из пульверизатора. — А ты пришел забрать свое назад?

— Собственно… да.

— Ну так забирай. Сейчас закончу с фикусом — и забирай. Твои уже ждут внизу.

— Мои?

Надежда не отвечает, с любовью разглаживая желто-зеленые листья. Да я, в общем-то, понимаю, о ком она.

— На самом деле… я должен извиниться за то, что втянул вас во все это.

— Втянул и втянул… Ничего они мне не сделают. Теперь — ничего.

— Вам хотя бы… пригодился мой Дар? Вы его использовали?

— Нет, не использовала, — Надежда безразлично поводит плечом. — Он бесполезный и противоречит сам себе. Все, что говорят люди — неправда, даже если они сами того не осознают.

— Почему неправда?

Не то чтобы мне действительно были интересны духовные откровения уборщицы, но кажется вежливым поддержать разговор. Надежда много для меня сделала и ничего не потребовала взамен. Это неловкая ситуация, я был бы рад чем-то ее отблагодарить. Вот только ей, похоже, действительно ничего не нужно — ни от меня, ни в целом от жизни.

— Потому что люди сами по себе — неправда… — Надежда бережно отрывает от ветки засохшие листья. — Сказано в вашей священной книге: «Всяк человек — ложь». Наши ценности, страхи, привязанности, даже наши личности — это кино, которое мы непрерывно сами себе показываем. И то, что ты называешь своим Даром… если применить его метко, он может, как бы так сказать… сдернуть пленку с проектора, оборвать кино. Это будет похоже на уничтожение личности… на самом деле и уничтожать-то нечего, но Уголовный кодекс может трактовать это иначе. Впрочем, не уверена, что на такое хватит и тебя, и Дара. Разве что пленка на короткий миг дернется.

Кажется, я понимаю, о чем она говорит. Пока у меня был Дар, я обычно использовал его штатно, для получения правдивого ответа на вопрос — вернее, такого, который сам человек искренне считал правдивым. Но была одна фишечка: если задать человеку вопрос, на который он заведомо не знает ответа — «сколько звезд на небе» или «в чем смысл твоей жизни» — он подвисает на 20–30 секунд, словно программа, для которой не хватает мощности процессора. Несколько раз я использовал этот прием в сложных ситуациях. Потом, отказавшись от Дара, стал в таких случаях просто бить со всей дури…

Может, моя догадка верна и если усилить Дар, то попытка ответить на вопрос, не имеющий ответа, будет подвешивать сознание человека не на короткое время, а… насовсем?

— Надежда, а какого рода вопросы могут… как вы выразились… сдернуть пленку с проектора?

— В буддизме они называются безответными… На современном языке, пожалуй — «нерелевантные». Классический пример — «В какую сторону ушёл погасший огонь?» Или представь себе, что раненый человек говорит: «Я не позволю вытащить эту стрелу, пока не узнаю, кто меня ранил, как его зовут, из какой он семьи». Это о том, что некоторые вопросы бесполезны, а в определенных обстоятельствах могут быть вредны и даже смертельны…

В голосе Надежды впервые прорезается намек на оживление; все мы, даже без пяти минут просветленные, любим поучить людей своей вере, что уж там. Женщина распрямляет последнюю ветку фикуса и отходит на пару шагов, любуясь своей работой.

— Надеюсь, ты без меня не зачахнешь, — говорит она растению, а потом оборачивается ко мне: — Ну, чего встал? Забирай свое. Мне чужого не надо.

Честно говоря, этого момента я опасался — живы в памяти бесконечные бесплодные попытки проделать тот финт полгода назад. Сколько раз я смотрел человеку в глаза, пытаясь забрать его Дар — сорок? пятьдесят? Не помню уже. Да, сейчас я по-настоящему этого хочу. Но ведь тогда я тоже был уверен, что стараюсь изо всех сил…

Вспоминаю Олю с Федькой. Лехе я верю, как себе — они в безопасности, и все необходимое у них есть. Но они отрезаны и от собственной жизни, и от меня — я не могу даже позвонить, даже словом перекинуться с любимой женщиной. Если я не уничтожу своего врага, значит, никогда ее не увижу. А если не изменюсь — не уничтожу его. Сейчас я сосредоточусь на этих мыслях, и все случится…

Но все уже случилось. Надежда принимается стягивать рабочие перчатки. Чувствую себя так, словно только что вылез из воды — тело стало тяжелым, и я знаю, что через считанные секунды эта тяжесть станет привычной, само собой разумеющейся. Да, Дар — это, определенно, тяжесть. Цепь, приковывающая человека к тому, чем он однажды был.

И мне нужно превратить эту цепь в кистень.

— Спасибо, Надежда. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

Женщина безразлично кивает — похоже, не в настроении продолжать беседу. Но когда я уже почти дохожу до конца коридора, вдруг окликает меня:

— Александр! — Не ожидал, что Надежда запомнила мое имя. — Смотри, не потеряйся там!

О чем она? Коридор прямой, как линейка…

— Попробую. Еще раз — спасибо за все.

Улыбаюсь и спускаюсь ко входу. Там уже ждет черный джип с наглухо тонированными стеклами. Едва я к нему подхожу, задняя дверца открывается. Сажусь внутрь, не задавая никаких вопросов.

Весь день собираюсь с духом, чтобы признать себе: мой план провалился.

Ну то есть мне кажется, что прошел примерно день с тех пор, как я четко это осознал. Не знаю точно, сколько времени я провел в этой комнате с белыми стенами. Точно больше нескольких дней, но насколько больше? Недели, месяцы? Перед тем, как войти, я сложил в приготовленный кем-то металлический контейнер все личные вещи — телефон, документы, деньги, ключи, даже скопившиеся в карманах леденцы и бумажки. Потом переоделся в подготовленный для меня костюм — что-то вроде формы для занятий айкидо, белое и свободное. Все это время я не видел ни одного человека — только глазок камеры. На полу мелом была нарисована стрелка. Я проследовал по ней, зашел в эту дверь — и она сама закрылась у меня за спиной.

Сперва я осмотрелся, что заняло минуты три: квадратная комната пять на пять шагов, пластиковый коврик на полу, какие-то скобы в углу, крохотный санузел — если сесть на унитаз, колени упрутся в дверь. Потом как следует выспался — день выдался долгий. В тот раз коврик даже показался почти что мягким.

Отоспавшись, я выпил воды из-под крана, поел вареного риса — скобы в углу оказались частью горизонтального лифта, на котором доставлялась миска с едой — и чинно уселся в позу лотоса, ожидая просветления, или что там должно произойти. Сделал перерыв на зарядку и отжимания, потом вернулся к духовной практике. Не происходило ничего. Стало чудовищно скучно.

Я, конечно, не собирался отступать просто так. Раз за разом старательно выполнял технику медитации: закрывал глаза, делал глубокий вдох, а на выдохе представлял, как суетные мысли покидают сознание. Старался дышать ровно и спокойно, сосредоточившись на очищении разума от всего постороннего и ненужного. Следил за своими ощущениями. Чувствовал себя дурак дураком, но упорно продолжал.

Остро не хватало смартфона. Если вдуматься, я не расставался со смартфонами лет пятнадцать — давно привык носить с собой заряженный аккумулятор, чтобы никогда не оставаться вне информационного потока. Даже если сеть не ловилась, у меня всегда был запас скачанных видео, музыки, аудио- и текстовых книг… Как и большинство современных людей, я пырился в смартфон перед сном, в транспорте, в сортире — и совсем перестал обращать на это внимание. Среди пустых белых стен я чувствовал себя так, словно лишился, к примеру, большого пальца на правой руке.

Я сжал зубы и продолжил попытки медитировать, пока не утомился и не заснул. После пробуждения начал по новой. И снова. И снова.

Ничего не происходило. Ни галлюцинаций, ни голосов из скрытого динамика — может, он сломался? Только досаждали эротические фантазии, словно я волшебным образом вернулся в пубертат; сейчас я был бы счастлив прикоснуться к любой женщине. Из-за питания вареной крупой постоянно хотелось пить, а еще — мяса, свежих овощей или даже ложку сахара, хотя обычно я к сладкому равнодушен. Да черт возьми, любых ощущений хотелось до боли, до крика — посмотреть на что-то яркое, послушать музыку, вдохнуть запах… вообще любой подошел бы, сейчас я даже химозному аромату туалетного освежителя воздуха был бы рад. Но тут были только скучные белые стены.