"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 823

Вот он и снова ушел из ее теплого, домашнего мира. Он – мужчина, его дорога от рождения лежит в холодное, недружелюбное «вовне». Он уходит под серое небо, она остается в дымном тепле. Но там ей будет еще более одиноко и бесприютно, чем ему в открытом поле.

…Давно остался позади Малин-городец и даже устье Иржи. Ехали еще шесть или семь дней – сперва вверх по Тетереву, потом вдоль каких-то неведомых Уте и Соколине речушек и ручьев. Пробирались по узким тропам через лес, выстроившись цепочкой. Ночевали в весях и на выселках из двух-трех дворов. Этих мест и этих людей не знала даже Соколина. Поговорить с местными не удавалось: на ночь пленников запирали в избу, и всю ночь люди Гвездобора, сменяясь, стерегли у двери и под оконцем.

Ута старалась сохранять бодрость духа, но каждый шаг лошади, уносившей ее от знакомых мест, вливал в сердце новую каплю отчаяния. Древляне стремятся спрятать ее и детей подальше, чтобы ни Мистина, ни Ингвар не смогли их найти. Даже Соколина поначалу растерялась: слишком привыкла она быть защищенной отцом и его дружиной, а теперь, оторванная от них и отданная во власть чужих людей, испытывала непривычную робость. Уте приходилось утешать и ее.

– Нам не причинят вреда, – твердила она золовке и детям на каждой стоянке. – Ведь мы с вами – семья не только отца, но и Эльги. И Ингвара. Мы нужны древлянам живыми и невредимыми, чтобы они могли давить на Киев. А если с нами случится что-то плохое, это лишит их оружия. Поэтому мы должны быть твердыми и не бояться.

Но Соколину это мало утешало. Она понимала, что даже для Мистины значит втрое меньше, чем его жена и дети, а в глазах киевских князя и княгини, с которыми не состоит в родстве, не стоит ровно ничего.

Впрочем, дети держались довольно бодро. Младшие, кажется, не очень отчетливо понимали, что происходит: ну, они куда-то едут с мамой и Соколиной, пока все хорошо. Святана и Держанка осознавали, что путь их очень сильно отклонился в сторону, причем не по доброй их воле. Но все дети Уты хорошо знали, от каких славных предков происходят и к чему это их обязывает.

– А расскажи про медведя, – просили они Уту по вечерам на ночлеге.

Это была их любимая баснь, и Ута рассказывала ее множество раз. Но без споров начинала снова:

– Нам с Эльгой тогда было по семь лет. И однажды пошли мы в лес за черникой. Шли, шли, а вдруг смотрим – заблудились, не знаем, в какую сторону идти, и никого из наших рядом нет…

Для детей этот случай из детства матери был уже просто сказкой. Рожденные в Киеве, в семье русского воеводы, они, само собой, ни к какому медведю ни в какой лес не ходили. Где бы она, плесковская кривичанка родом, сыскала на берегу Днепра такого вот Князя-Медведя? А искать полянских волхвов и кудесников нет смысла – не достучатся они до ее плесковских чуров.

– А я бы… с Вирушей тоже пошел к медведю и не забоялся, – подумав, сказал Велесик. – Мы бы с ней вместе пошли… Я бы огонь развел, а она бы кашу варила.

– И я с вами! – закричала Витянка, словно ее могли не взять в веселую игру.

Ута погладила сына по голове, подавляя вздох. Его подружка Вируш была дочерью угра Чабы, чей двор в Киеве стоял на их же улице. Дети воеводы и богатого торговца часто играли вместе, родители даже смеялись – вот, мол, жених и невеста готовые. Однако минувшей весной шестилетняя Вируш умерла. У родителей она была поздним ребенком и последним; убитые горем Чаба и Хайналь устроили ей просторную могилу в обшитой досками квадратной яме, по русскому обычаю, а по заветам предков положили в углу, у головы маленькой покойницы, снаряжение боевого коня: узду, стремена и прочее. И Чаба рассказывал Велесику с Витянкой, как весело их подружка поскачет к богам по радужному мосту, как будет петь и смеяться, видя всю землю далеко под собой… И слезы текли по морщинам скуластого смуглого лица и капали на полуседые вислые усы…

В Киеве всякий был волен соблюдать обычай своего племени, но уже то, что этих обычаев было такое множество, понижало их силу и власть. Понятно было, почему в местах, подобных Киеву, все больше становится Христовых людей: утратив в отрыве от родины родовых чуров и племенных богов – или же усомнившись в их могуществе при виде такого разнообразия им подобных, – люди тянулись душой к тому богу, что, хоть и был чужим, охотно готов был принять под защиту исполняющих его закон без различия родов и племен.

Последнюю ночь в пути пленники провели в веси под названием Навкин Край. Ута даже не сразу поверила, услышав это от бабы – хозяйки избы, куда их привели. Муж бабы был здешним старейшиной – судя по тому, как почтительно разговаривал с ним Поздыня, старший над малинцами, передавая поклоны от Гвездобора. Звали старейшину Ходима.

А утром, когда баба сварила кашу и пришла пора трогаться дальше, оказалось, что в веси больше нет ни малинцев, ни лошадей.

– Дальше ногами пойдете, коники уж ни к чему, – говорила баба. – Отец вот снарядится, да и пойдете. К вечеру уж там будете. Денек ясный, ничего, добредете как-нибудь. Деток вот только… Ну да с вами мужики пойдут, пособят. У нас-то детки не ходят туда…

– Куда?

– Да на Игровец.

– Что это за Игровец? – Ута жадно ухватилась за возможность узнать наконец хоть что-нибудь.

– А вот отец поведет вас, он и расскажет. Вот вам. – Баба положила перед Утой пучок полуувядшей полыни. – При себе держите. За пояс заткните, за пазуху положите. Гребешки у вас есть?

– Есть! – дружно выкрикнули Витяшка и Велесик.

– Поближе держите. Чтоб, если что, сразу достать. Кто попросит у вас – сразу отдайте. Ну, там отец научит.

Денек был и вправду хорош – ясный, солнечный, жаркий. Однако старейшина явился с четырьмя сыновьями и еще какими-то отроками: все были одеты в суконные свиты и несли за плечами котомки. Ходима был невысокий ростом, худощавый, но жилистый и уверенный мужчина лет пятидесяти, с острым взглядом серо-желтых глаз и рыжеватой длинной бородой. Нос его выдавался вперед, будто клюв. В бороде, словно первая прожелть на березе, проглядывала прядями седина. Все сыновья были похожи на него, как грибы-опенки на том же пне, только помоложе, не морщинистые, и бороды покороче.

– Понадежнее обувайтесь, через мокрое пойдем, – сказал он Уте.

– Куда вы нас ведете?

– На Игровец, – повторил он за своей бабой.

– Что это такое?

– А вот увидите.

Детей не испугало это веселое название, но Уте казалось, что ничего хорошего оно не сулит. Все здесь было слишком чужим, не похожим ни на земли плесковских кривичей, где она выросла, ни на Русскую землю – Киев и окрестности. Древляне, потомки старинного племени дулебов, с течением лет расколовшегося на четыре части, так мало походили на кривичей, что даже речь их она порой разбирала с трудом. Помогало только то, что последние пятнадцать лет она прожила среди полян, имевших похожий выговор. Места здесь были теплее и плодороднее ее родных, но в глуши лесов, среди местных жителей, Ута никогда за эти годы не бывала и теперь не знала, с чем может столкнуться.

Возглавив маленькую дружину, Ходима повел ее прочь от веси. Шли по узкой тропе через лес. Потом пересекли луг, перебрались через ручей: темная вода указывала на близость болота. Вошли в ельник, и здесь мягкий, высокорослый ярко-зеленый мох указывал на то же. Тропа уже представляла собой бледно-зеленую полосу того же мха, утоптанного человеческими ногами.

Тропа прогибалась под шагами. Между бледными стеблями проглядывала вода. Подошвы кожаных черевьев постепенно промокали, ноги уже ощущали холод влаги.

Темные стволы расступились, впереди показалось открытое пространство. Далеко впереди, шагов через триста, снова темнел сосняк, но невысокий и довольно чахлый. А все поле было покрыто кочками, мхом и жесткой травой, из которой торчали обломанные серые стволики умерших сосен.

– Берите малых на закорки! – велел Ходима своим сыновьям. – А вы, – он посмотрел на трех старших пленниц, – ступайте точно за мной. След в след. В сторону – ни ногой.