"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 858

– Мы тоже поедем! – воскликнула Ута. – Когда Маломир собрался в дорогу?

– Отрок сказал, что княгиня выехала сразу вслед за ним, значит, она будет возле Малина уже на днях.

– Мы поедем завтра же! Я сама покажу сестре могилу ее мужа и расскажу, что для него было сделано. И как все это вышло…

Ута взглянула на мужа, и тот кивнул. Зная Эльгу пятнадцать лет, Мистина не более своей жены мог поверить, что Эльга уже через пару дней после смерти Ингвара собралась замуж за его убийцу. В это мог поверить Маломир, жаждущий уйти от возмездия. Могли поверить древляне, опьяненные успехом и считающие, что схватили Перуна за бороду. Но Мистина и Ута понимали: Эльга задумала нечто совершенно иное. Но что бы она ни задумала – они будут рядом и помогут. Настал день показать ей, на чьей они стороне.

Наверное, со времен дулебов старое святилище на Ирже не видело такого скопления знатных особ. Когда небольшой обоз из Киева прибыл, все уже ждали у подножия Малин-горы: Маломир с дружиной, Мистина со своими людьми и семьей. Приехала и Предслава. Володислав остался дома, но его жена решительно отвергла попытки ее удержать: она не просто имела право, но была обязана почтить память своего родного дяди.

Как и обещал отрок Близина, при овдовевшей княгине не было никого, кроме челяди и отроков охраны. Гриди «большой дружины» отправляли к ней своих подросших сыновей: так те проходили обучение, прежде чем добьются чести участвовать в походах и сражениях. При них был лишь один старший, хромоногий Остривой, обучавший молодняк и следивший, чтобы они справлялись с охраной двора. Всего их при Эльге было не более двух десятков. Княгиня и отроки ехали верхом, челядь шла пешком, сопровождая волокуши, на которых везли припасы для жертв и пира: трех черных баранов, черного петуха. Черный пес бежал за лошадьми, сам не зная, какая почетная, но и печальная участь его ждет. Везли также бочонки стоялого меда, ромейского вина и темного пива.

Княгиня верхом возглавляла свою дружину. В белой одежде, на почти белой лошади она казалось клочком тумана, частью иного мира. И сколько ни искали древляне глазами кого-либо из мужчин в толпе позади нее – видели лишь холопов и оружных отроков, пытавшихся придать суровость своим юношеским лицам.

А напротив, на том краю луговины между опушкой и Малин-горой, толпились те, кто ожидал ее. Бросались в глаза яркие пятна одежд – белых и красных. Ярко одетая толпа – это, надо думать, древлянские князья со своей дружиной. Где-то среди них был Маломир, но Эльга не знала его в лицо. Видела только, что там много вооруженных людей, и часть из них, похоже, русы. Это были люди, принесшие смерть ее мужу и намеренные торжествовать над нею. Но Эльга не чувствовала ни страха, ни даже робости или смущения. Она открытым взором смотрела в лицо своей судьбе – бросала ей вызов с высоты седла, готовая отомстить или погибнуть.

С другой стороны луговины она отметила несколько белых пятен. Особняком стояло семейство, которое она знала так же хорошо, как себя саму: рослый, плечистый Мистина, рядом с ним маленькая Ута, а вокруг, будто грибы-опенки, – четверо их младших детей. Все они были в «печали»: это выделяло их среди ярко разодетых древлян и связывало с ней, с Эльгой, будто умноженное отражение ее белизны.

При виде сестры пришло такое облегчение, что выступили слезы. Думая о множестве разных вещей, Эльга не переставала думать о ней, о верной спутнице своей жизни с самого рождения.

Все мысли о том, что она должна сказать и сделать, разом отступили. Эльга тронула коня и поехала к ним, будто ведомая иной волей: сердце наконец вырвало узду у рассудка. Ута пошла к ней навстречу; подбежавший отрок едва успел помочь княгине сойти с седла. Молча сестры бросились друг другу в объятия и разрыдались. По пути сюда Эльга надеялась и даже верила, что сумеет удержаться от плача на людях, кроме того, когда этого потребует поминальный обряд. Но сейчас все ее замыслы и намерения были забыты. Она рыдала от горя, от облегчения, от любви – к умершему мужу и к живой сестре. В эти мгновения ей стало ясно, почему в Киеве ей удавалось держаться: там не было никого, кто в полной мере понимал бы и разделял ее чувства. С Утой было иначе. Ута знала все, что связывало ее с Ингваром. Ута в полной мере осознавала, что он значит для своей жены и державы. Сестра жены была ему ближе родных сестер, одна из которых, Мальфрид, давно умерла в непримиримой вражде с ним, а другая, Альдис, жила в Плескове и совсем не знала брата.

Когда они наконец оторвались друг от друга и утерли слезы, к ним подошла еще одна женщина. Узнав Предславу, Эльга обняла и ее: белые одежды древлянской княгини говорили, что и она разделяет их скобрь. Сейчас Эльга даже не вспомнила, что перед ней жена Володислава – это была родная племянница Ингвара, и ручьи их слез текли из одного источника.

Три молодые женщины в белой одежде стояли посреди луга, и никто не смел подойти к ним. На еще зеленой траве они казались тремя белыми лебедями – посланцами богов, тремя суденицами, рыдающими над участью павших. Глядя на них, даже древляне, гордые своей победой и ожидающие грядущего торжества, чувствовали стеснение в груди. Словно ощутили, как близка грань Нави и как легко можно нечаянно сделать шаг, которому нет возврата.

Обернувшись, Эльга увидела Мистину – он стоял в трех шагах и молча ждал, пожелает ли она его видеть. Очень давно он не чувствовал себя настолько слабым и беспомощным. Объясняться с Ингваром было легко. Он знал: даже если дело начнется с ругани и дойдет до драки, раньше или позже они все выяснят и помирятся. Но теперь? Женщина в великом горе глуха к голосу рассудка и мучительно ищет виноватых, дабы облегчить свой груз. И особенно легко она возлагает этот груз на того, от кого обычно ждет поддержки. Если она не захочет его слушать, если откажется ему верить – как он сумеет ее убедить? И если она, вдова побратима и самая главная женщина Русской земли, посчитает его предателем – вся жизнь его будет разрушена, но и смерть не спасет. Ибо как сможет он умереть, оставив своим сыновьям тавро предательства?

Видя, что она смотрит на него, Мистина хотел что-то сказать, но язык во рту лежал будто камень. Вспомнился тот далекий день, когда он увидел ее впервые. Когда впервые застыл под взглядом этих удивительных зеленовато-голубых глаз, смотревших точно из иного мира. Тогда на ней была белая сорочка русалки, а теперь – белая сряда вдовы. Прошло пятнадцать лет, он знал ее лучше всех на свете – но именно сейчас ощутил, что та давняя русалка не исчезла. Ее сила – мощь белого камня, воды и земли, неба и зелени – все это время оставалась с ней.

Но за эти годы к той силе прибавилось нечто куда более важное и могучее. А слившись в одно, они наделили княгиню Русской земли таким могуществом, что казалось, деревья в лесу должны расступиться перед ней.

И оттуда, из глубины неведомого, она спросила, не сводя с него глаз:

– Почему ты не мстишь за твоего побратима, Мистина Свенельдич?

Это спросили они все: трава и белый камень, черная земля и синее небо, сама держава Русская – крылья ее парусов и железо клинков.

На это у Мистины был ответ:

– Потому что хорошо отомстит не тот, кто попытается сделать это быстро. А тот, кто сумеет довести дело до конца.

Он помолчал, глядя в зеленовато-голубое сияние русалочьих глаз, и добавил:

– Но если ты больше не хочешь ждать, располагай мною.

– Пойдемте, – сказала Эльга. – Покажите мне…

Ута приобняла ее и повела к берегу – туда, где над водой находилась длинная, но еще низкая свежая насыпь.

Они были здесь все – шестнадцать человек погибших в битве на Тетереве и умерших от ран. Уцелели только трое – тяжелораненые, но пока живые. В смеси страха и ярости древляне так изрубили киевлян, даже мертвых, что собирать и перевозить тела было нелегко. Но их перевезли сюда, к жальнику возле святилища, и возложили на крады. Все это делалось под руководством Уты. Она отказалась покидать это место, пока не позаботится о мертвых, и Маломир уступил, даже велел Гвездобору прислать мужиков и баб на помощь. Послав в Коростень гонца с победной вестью, он с бывшими пленниками и дружиной оставался на месте событий еще несколько дней. Убитого князя руси нельзя было бросить, будто дохлого пса, но и воздавать ему честь Маломир не хотел.