"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 865

– И если вдруг вы тоже туда попадете, то будете там целые дни есть блины с медом и веселиться.

– Но ты же поедешь с нами?

– И батька, да?

– Да, козлятки мои. Как же я вас могу оставить? Если мы поедем к дедушке Малу на небо, то только все вместе.

Думаю, это было лучшее, чем я тогда могла помочь моим детям.

– И дед Свеня там? – расспрашивали они.

Дедом Свеней они называли Свенгельда, который порой качал их на коленях и предлагал Добрыне поднять его меч или топор. Кажется, старик не очень понимал, что такое дети, и видел в Добрыне еще одного воина, который просто еще не вырос.

– И он там.

– И Соколина?

Они пытались понять, почему их мир так изменился. Куда делись все те люди, которые еще совсем недавно окружали их тесным кругом?

– Нет! – в испуге отвечала я. – Соколина жива. Она в Киеве. Ей там хорошо.

Что она в Киеве, я знала, на прочее лишь надеялась. Хотела верить, что Эльга не даст в обиду мою подружку, эту странную девушку, которая не хотела быть как все, а хотела быть как воительницы из моравских и ромейских преданий. Мистина теперь тоже в Киеве, но вот каковы его дела, я угадать не бралась. Володислав честил его вором и предателем, но я бы не удивилась, если бы киевские бояре сказали о нем то же самое. А Ингвара, который встал бы за побратима, больше не было.

Когда погибших погребли, наши мужики в гневе и скорби разграбили Свинель-городец и его посад. Вынесли все, что там нашлось, а постройки сожгли. Правда, самое ценное имущество и лошадей Мистина увез в Киев, и досталась нашим лишь скотина и всякая домашняя утварь. Жители посада разбежались: древлянские жены погибших Свенгельдовых отроков вернулись к родным, иные подались в Киев, надеясь в этом вечно растущем городе найти пристанище и прокорм.

Я не смотрела, как пылал городец, но запах гари долетал и до нас. Зарево достигало низких хмурых облаков, и казалось, само небо горит над Деревлянью.

Это был знак от богов.

Когда пошел первый снег, в Коростень прибыли беженцы из городца Нелепова, что близ устья Припяти. Они рассказали, что с Днепра пришло большое войско, но не киевское. Пришельцы налетели на две-три ближайших веси, увели скотину, унесли все съестные припасы, забрали недавно обмолоченное жито. Еще через несколько дней они двинулись вперед, взяли Нелепов и теперь сидели там. Жители частью попали в полон, и о них мы ничего не знали. Успевшие убежать воздевали руки и богами заклинали Володислава идти на помощь.

Но как он мог? Еще до гибели Маломира с дружиной Володислав разослал гонцов по всей Деревляни с призывом собирать к зиме войско. Но еще оно не было собрано, а помощи от угров и дреговичей ждать было рано.

Однако вести от дреговичей мы вскоре получили. Поскольку воинственные пришельцы стояли на Припяти, князь Благожит не мог их не заметить. Когда к нам прибыл гонец от него, Володислав сам выбежал к нему на двор, забыв взять шапку.

– Ну что? – воскликнул он. – Благожит идет? Он собрал войско?

– Князь Благожит ездил к устью Припяти. Там стоит князь Турд, Ингорев меньшой брат. У него кривичей-смолян три сотни, да все оружно. Говорят, скоро и другие родичи подойдут с дружинами. И рассудил князь Благожит с родом своим и дружиной, что ратиться с ними нам невместно.

– Пес твою мать!

Теперь наши надежды связывались только с уграми. Володислав призывал людей собраться и выбить Турда из Нелепова, что заодно ослабило бы собираемую в Киеве рать. Но в нашей волости оставалось так мало людей, способных взяться за оружие, что выступать без поддержки было бы безумием. Оставалось ждать, то и дело принимая новых беженцев и получая новые вести о разбоях и бесчинствах кривичей.

Тогда мы уже пожалели, что сожгли Свинель-городец. Там можно было бы разместить сотни три беженцев, а теперь нам приходилось селить их в избах погибших. Даже у нас в Коростене было не протолкнуться. Но веселья это многолюдство не добавляло, наоборот. Женщины целыми днями причитали по потерянным хозяйствам и плененным родичам, мужики ходили мрачные.

И нам ведь приходилось их всех кормить! А мы сейчас были еще менее богаты, чем обычно: отправляя Годину к Такшоню, мы послали тому в подарок чуть ли не все хорошие вещи, какие имели: ромейское платье, красивую бохмитскую посуду, бобров и куниц. Даже свои моровлянские узорочьи, присланные когда-то отцом, я отправила с поклоном Такшоневой жене-печенежке. Смеяться, воображая нежные серебряные подвески по сторонам ее скуластого смуглого лица, – вот было мое единственное утешение.

Правда, мне-то зачем теперь узорочье? Мы все оделись в «печаль», и даже мысленно прикинуть, когда сможем ее снять, было так же невозможно, как из Коростеня увидеть Греческое море. Это, говорят, всегда так: стоит надеть горевую сряду один раз, и она вцепляется в плечи, будто Лихо. Свенгельд, Ингвар, Маломир – одна печаль тащит за собой другую, и кажется, тому не будет конца, пока лишь Карна не останется причитать над нашими могилами.

Я никогда особенно не любила свою древлянскую родню: Багряну, Гвездану, Маломира, Светозару. Но это была моя здешняя семья, род моих детей. Каждый год мы садились с ними за стол в дни Осенних и Весенних Дедов, где на одном конце было накрыто для живых, а на другом – для мертвых. Когда я вошла в семью, тот и другой концы были примерно одинаковы. И постепенно год от года край мертвых полнился, а наш – скудел. Сперва отсюда туда переместилась Багряна. Потом Краснорада – вдова Маломирова старшего брата. Теперь вот разом Маломир и Гвездана. Этой осенью на нашем, живом, краю сидели лишь мы вчетвером и Светозара. Правда, она была так потрясена всем этим, так замкнута, что мало отличалась от покойницы. Край мертвых, где стояла миска и лежали донцами вверх восемь ложек, явно одерживал победу. И никогда, даже в детстве, когда мне впервые позволили посидеть за поминальным столом и объяснили, что вон теми ложками будут есть духи наших дедов, мне не было так жутко, как этой осенью. Навь наступала, откусывая от нашего привычного мира кусок за куском.

Так же угрюмо и бедно прошли празднества Коляды. Мы едва нашли скот для жертв и пиров, но пляски ряженых нагоняли такую жуть, что народ не хотел и смотреть. Казалось, мертвецы пришли за нами, чтобы увести с собой. Около священных двенадцатидневных костров грелись угрюмые беженцы.

Эти самые короткие дни года Володислав проводил на забороле. Он смотрел на запад в ожидании угорских сотен, смотрел на восток и на юг – не видно ли дыма пожарищ?

И дождался. Вскоре после Коляды к нам покатились новые толпы беженцев. Огромное, как они говорили, киевское войско вошло в Деревлянь по дороге, разоряя городки и веси. Люди бежали, бросая все, лишь бы не быть убитыми и не попасть в плен.

Почти одновременно такой же поток покатился вдоль Ужа, с Припяти: вторая часть киевского войска шла оттуда. Киевляне собирались зажать нас в клещи, как Сварог Змея, и раздавить.

Долг князя требовал от Володислава двигаться с войском навстречу врагу, но где у нас это войско? В наступлении киевлян одно было хорошо: теперь все мужчины Деревляни волей-неволей пришли к Коростеню, ища защиты у князя, и Володислав мог собрать дружину из них.

Однажды он вбежал в избу такой счастливый, что его бледное лицо светилось, будто солнце!

– Угры! – закричал он, подхватил Малку на руки и подкинул к самой кровле. – Угры! – продолжал он сквозь ее визг. – Година вернулся! Такшонь дает нам тысячу всадников! Вот теперь мы поглядим! Боги с нами! Теперь мы этих гадов в пыль разнесем!

Коростень и вся волость оживились и забурлили. Година, младший брат покойного Житины, рассказал, что Такшонь хорошо его принял, выслушал и согласился помочь отбиться от русов, наложив всего-навсего такую же дань: по кунице с дыма. Правда, больше тысячи всадников он дать не мог: ему ведь приходилось держать в подчинении Моравию и отбиваться от Генриха баварского, однако все у нас радовались, будто победа уже одержана.

Но пока угры седлали коней и вострили сабли, беженцев с каждым днем становилось больше. Когда однажды пришла весть, что русы уже сожгли Малин, народ зароптал: где же эти Такшоневы сотни?