"Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Гришанин Дмитрий - Страница 878

Да, реки Тигр и Евфрат не только делают эту землю пригодной для земледелия и оседлого проживания людей, раем для земледелия, с древности и по сей день они служат прекрасной транспортной системой «север-юг», пришедшей в сильный упадок восемь лет назад, после того как заработал Суэцкий канал. Перевозить товары морем на пароходах и парусных кораблях вокруг Аравии оказалось значительно выгоднее, чем везти их вроде бы напрямую через Сирию и далее по Евфрату к Персидскому заливу, платя по пути отступное каждому местному шейху и содержа большую охрану для защиты от многочисленных бандитов. С уходом транзитной торговли на другие маршруты тут всё то же, что и в Басре — следы общего хозяйственного упадка бросаются в глаза на всем пути нашего следования вверх по Евфрату.

Положение могла бы спасти железная дорога и сильная власть, способная твердой рукой и острой сталью навести в этих землях должный порядок, чтобы девственница с кошельком золота могла бы без страха и препятствий добраться от Халеба до Басры и обратно. Но, как я уже говорил, мы, русские, на такие подвиги не способны. Для этого нужен какой-нибудь восточный деспот, вроде персидского царя Кира Великого или трансильванского Влада Цепеша.

Истории об этих и иных леденящих душу и воображение деятелях прошлого, некогда действовавших как раз в этих местах, я вечерами рассказываю моей подопечной Жаклин. Она внимательно меня слушает, лишь изредка задавая вопросы. Девица умна и достаточно образованна. Кроме того, жизнь в вечных поездках с отцом по этим диким местам расширила ее кругозор и заставила шире смотреть на многие явления повседневной жизни.

Что же касается наших личных отношений и всего прочего, то, несмотря на то, что прошел уже целый месяц, как мы с ней вместе, пока она для меня приемная дочь и подопечная, которую я обязался доставить в безопасное место и обеспечить всем необходимым. Я же для нее всего лишь опекун и защитник. Но оба мы прекрасно понимаем, что это положение временное. Или мы по прибытии в Константинополь разойдемся, как в море корабли, каждый в свою сторону, для того чтобы больше никогда не встретиться, или будем с ней вместе раз и навсегда. И тянет нас друг к другу, и отталкивает. И дело тут даже не в разнице в возрасте, происхождении, разных эпохах и, как принято у нас говорить, менталитетах. Совсем нет.

С одной стороны, ну истосковался я по современным мне женщинам, раскованным, простым, не жеманным и в то же время не вульгарным, как базарные торговки. И это факт. С ее стороны тоже присутствует интерес. Ведь я для нее человек незаурядный, и много чего могу рассказать молодой девушке помимо нравоучительных историй. А с другой стороны, я единственный знакомый ей мужчина достаточно высокого положения, который спокойно может выслушать рассказ о ее жизни с отцом, не впадая в грех фарисейства и брезгливого порицания. Я ее не осуждаю и понимаю. И это стоит очень дорогого. Возможно, самого дорогого, что может быть между двумя людьми.

Короче, поживем — увидим. Но, чем больше мы общаемся друг с другом, тем сильнее чувствуем — насколько мы схожи. Жаклин явно из той породы людей, которые поторопились родиться лет на сто — сто пятьдесят, вот в конце двдцатого — начале двадцать первого века она бы чувствовала себя своей среди своих. Здесь же ее участь — быть белой вороной, и я потихоньку внушаю ей мысль, что в ее случае Югороссия — это то, что доктор прописал. Как я полагаю, эта мысль начинает ей нравиться. Ничего, увидит Жаклин Константинополь и сразу поймет, что это — страна ее мечты.

Нет, безумной страсти между нами нет, и мы еще даже не целовались. Я для этого слишком опытен, а Жаклин, привыкнув маскироваться под юношу, слишком невинна. Но, возможно, это и к лучшему, потому что я ее не тороплю, а она спокойно относится к тому, что я хожу налево, удовлетворять желания своего тела. Ведь и ее отец все эти годы тоже не жил монахом и время от времени «проворачивал механизмы» в борделях или со случайными дамами. Если притяжение между нами дойдет до определенного уровня, то однажды ЭТО обязательно случится. Но я не буду торопить это день, точнее ночь, потому что уже не мальчик, а для нее, с ее местным воспитанием, такие вещи вообще почти невозможны до свадьбы. Но это и к лучшему.

28 (16) марта 1878 года. Дублин.

Катриона Мак-Грегор, дочь арестанта

Отца арестовали за нелояльность рано утром. В наш дом пришли люди в красной форме британских солдат и увели его с собой. А меня выгнали, в чем я была на тот момент, под нескончаемый холодный дождь. Подобрав юбки и ежась под пронизывающими порывами ветра, я побежала к своей подруге Фионе, в надежде, что там я смогу найти себе приют хотя бы на время. Дверь в дом Свифтов мне, как обычно, открыл дворецкий по имени Джим.

— Здравствуй, Джим! — воскликнула я, подпрыгивая от холодных капель, попавших за воротник. — Скажи, Фиона у себя?

— Здравствуйте, мисс Катриона, — величественный Джим в вышитой золотом ливрее даже не подумал посторониться. — Миссис Свифт поручила мне передать, что вас велено не впускать.

— Не впускать? — удивилась я. — Меня? Как это может быть, Джим?

— Не могу знать, мисс Катриона, — дворецкий развел руками и строго посмотрел на меня. — Попрошу вас удалиться и не вынуждать меня применить силу к молодой леди.

На глазах у меня выступили слезы отчаянья и обиды.

— Джим! — воскликнула я. — Ты же меня знаешь с детства! Скажи мне, почему она так решила?

— Мисс Катриона, — ответил Джим, — я всего лишь дворецкий, и моя обязанность — неукоснительно выполнять все приказания хозяйки. Впрочем, я готов оповестить мисс Свифт, что вы здесь, но только если вы останетесь на крыльце и не воспользуетесь моим отсутствием, чтобы войти в дом…

Джим закрыл двери, и я услышала его мягкие и неторопливые шаги. Именно так ходят хорошие дворецкие. Но я бы предпочла, чтобы он хоть немного поторопился. Тем более что у меня не было зонта, а стоять под холодным дождем — не самое приятное времяпровождение.

Минут через пятнадцать, показавшиеся мне вечностью, я услышала из-за двери голос Фионы:

— Джим, пожалуйста, впусти Катриону хоть в прихожую.

— Но мадам Свифт велела… — неуверенно произнес Джим.

— Джим, — топнула ногой Фиона, — Катриона — моя подруга. Или, по крайней мере, была таковой до сегодняшнего дня. Впусти ее. Обещаю, что дальше прихожей она не пройдет.

— Мисс Фиона, — ответил Джим, — но ваша мать приказала в случае прихода мисс Катрионы немедленно сообщить в полицию!

— Джим, десять минут! — твердо произнесла Фиона.

«Была таковой? Дальше прихожей она не пройдет? Полиция? Десять минут? — пронеслось у меня в голове. — И это говорит моя лучшая подруга!»

Открылись двери, и я увидела заплаканную Фиону, сидевшую на единственном стуле в прихожей. Джим же встал у дверей, ведущих в основную часть дома.

— Войди, ладно уж, — произнесла Фиона, хмуро посмотрев на меня, — нечего под дождем мокнуть…

Я вошла и присела на колченогую табуретку, на которой обычно сидел Джим, когда он был там один. Фиона посмотрела на меня и сказала неожиданно твердым голосом:

— Ну, и чего ты приперлась?

— Фиона, — заплакала я, — милая, отца арестовали только за то, что какого-то дальнего нашего родственника обвинили в предательстве. Говорят, раз твой кузен был скрытым папистом, а ты не донес, значит, и ты тоже преступник. Ты же знаешь, он ни сном ни духом. Да и дядя Лиам предателем не был, просто ходил в тот же паб, что и кто-то из фениев; его ведь даже не судили, просто схватили на улице и отвезли в Киллмейнхем. А теперь пришли и за отцом. Когда я его в последний раз увидела, его гнали по улице, как преступника, с окровавленным лицом. Дом опечатан, меня выгнали на улицу в том, в чем я была, без денег, без всего… А мама далеко — в Баден-Бадене, на водах. Помоги!

— Мисс Мак-Грегор, — отрезала Фиона, решительно тряхнув своими рыжими кудрями, — мне не о чем говорить с дочерью преступника.