Поймать солнце (ЛП) - Хартманн Дженнифер - Страница 85

— У меня есть кое-что для тебя, — говорит мама, снимая очки, чтобы смахнуть слезы. Пятна туши смешиваются с темными кругами, когда она возвращает очки в проволочной оправе на нос. — Это от бабушки. Она оставила тебе кое-что в своем завещании.

— Правда?

— Да. Я знаю, что она была строгой и непоколебимой, но очень любила тебя. — Мама встает и идет через маленькую гостиную, чтобы снять с крючка на стене свою сумочку.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

И протягивает мне конверт из плотной бумаги.

Я приподнимаюсь с дивана и беру конверт из ее рук, проводя кончиками пальцев по бумаге. В горле завязывается комок.

— Я дам тебе несколько минут, — мягко говорит она. — Найди меня в спальне после того, как все прочитаешь.

Я рассеянно киваю, чувствуя, как она сжимает мое плечо, и слышу, как удаляются ее шаги по коридору.

Вскрываю конверт и заглядываю внутрь.

Читаю.

Мои глаза расширяются. Легкие сжимаются.

Воздух со свистом выходит из меня, и я прислоняюсь спиной к стене, чтобы не упасть, когда мир расплывается.

Бабушка Ширли оставила мне двести пятьдесят тысяч долларов в своем завещании.

А также оставила записку.

Теплые слезы текут по моим щекам, когда я скольжу взглядом по размытым чернилам, впитывая ее последние слова, обращенные ко мне.

Дорогая Элла,

Используй эти деньги с умом.

А еще важнее — живи мудро и с любовью.

От всего сердца,

бабушка

Я прикладываю ладонь к груди, перечитывая эти простые слова десятки раз.

Затем смотрю в окно, мой взгляд останавливается на фургоне на участке Шеви через дорогу, а затем переходит на дом Макса.

В груди сжимается. Пульс замирает.

И мне требуется всего два удара сердца, чтобы понять это.

Я делаю свой выбор.

Я точно знаю, что собираюсь сделать.

ГЛАВА 42

МАКС

Раздается стук в дверь.

По моему крыльцу раздаются шаги.

Я поднимаю голову от книги, которую читаю, и выглядываю в окно как раз в тот момент, когда мимо проносится тень и исчезает, прежде чем я успеваю разглядеть, кто это.

Я хмурюсь, гадая, не принес ли Шеви пакет с продуктами, как он иногда делает.

Закрыв книгу, кладу ее рядом с собой на диван, обуваюсь и открываю дверь. Мне требуется минута, чтобы заметить это, пока мой взгляд блуждает по двору, по улице, слева направо. Но когда смотрю вниз на крыльцо, то вижу знакомый предмет.

Оранжевый рюкзак.

Я сглатываю, в груди сжимается. Слышится рокот заводимого мотора, доносящийся со стороны владений Шеви, но я не обращаю на это внимания.

Я слишком сосредоточен на рюкзаке — самой ценной вещи Эллы.

Опустившись на колени, я расстегиваю молнию и заглядываю внутрь. Он почти ничего не весит.

А все потому, что внутри всего одна вещь.

Записка.

Дрожащей рукой я лезу внутрь и достаю сложенный листок бумаги. Когда открываю его, оттуда вылетает еще один прямоугольный листок бумаги и приземляется у моих ног.

Я открываю письмо, сердце бешено колотится, дыхание неровное.

И читаю.

Дорогой Макс,

Солнце не поймаешь, но нет ничего постыдного в том, чтобы гнаться за его светом.

Надеюсь, это принесет тебе свет.

Спасибо, что ты был у меня.

Обеспечь своему отцу самый лучший уход.

Я люблю тебя.

— твое Солнышко.

У меня вырывается сдавленный звук, когда я перечитываю ее записку, дважды, двенадцать раз.

Затем мое внимание привлекает другой маленький клочок бумаги, лежащий рядом с моим ботинком. Я беру его в руки и переворачиваю. И чуть не умираю, когда вижу, что это такое.

Чек.

Чек на двести тысяч долларов.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Элла… черт. — Я вскакиваю на ноги и провожу рукой по волосам, как раз в тот момент, когда фургон, стоящий на территории Шеви, оживает и выезжает со двора задним ходом.

Я уже знаю, что это она. Уже знаю, что она меня покидает.

Ноги почти не слушаются, когда я засовываю чек в карман и пускаюсь бежать.

— Элла!

Мои ботинки вздымают камни и щебень, когда большой ржавый фургон катит по соседней улице. Она видит меня, должна видеть, как я гонюсь за ней, как бегу к ней, отчаянно пытаясь поймать ее.

Шеви стоит у своей парадной двери, когда я проношусь мимо его дома. Он качает головой, в его глазах стоят слезы.

Я продолжаю бежать.

Старый фургон с трудом взбирается на крутой холм.

— Элла! — кричу я, приложив руки ко рту, когда машина набирает скорость. — Элла!

Машина продолжает двигаться, двигатель ревет, когда девушка нажимает на педаль газа.

Она уезжает.

Уезжает, ни с кем не попрощавшись.

У меня горят бедра и болят подошвы ног, я бегу изо всех сил, догоняя ее. Постепенно сокращая разрыв.

Я бегу так, как никогда раньше не бегал. С олимпийской скоростью. С сердцем измученного, отчаявшегося человека. Как будто это последний марафон в моей жизни.

Фургон продолжает движение, а я продолжаю бежать. Не останавливаюсь. Я не могу отпустить ее. Не так, не после всего, через что мы прошли.

Она едва ли была у меня. У меня почти не было шанса любить ее.

Та дождливая ночь на поляне не станет нашей лебединой песней. Я отказываюсь отпускать ее, не попрощавшись по-настоящему, не обняв ее еще хоть раз, не поцеловав в последний раз, черт возьми.

Нет, нет, нет.

— Элла! — кричу я, мое сердце колотится в такт шагам, дыхательные пути сужаются, когда кислород пытается заполнить мои легкие. Я пытаюсь добраться до своей чертовой девушки, пока она не потеряна навсегда. — Солнышко!

Фургон уносится все дальше вперед, двигаясь все быстрее, оставляя меня позади.

Кажется, что моя грудь вот-вот разорвется, силы покидают меня.

Я не могу ее догнать.

Она слишком далеко.

Она уезжает.

С задыхающимся воем мои ноги наконец-то замирают, и я падаю на колени в гравий, вдыхая и выдыхая, каждый вдох без нее — вдох без цели.

Я смотрю на простор пыльной, пустынной дороги, а фургон становится все меньше и меньше.

Я кричу, воплю, рычу в своей агонии на солнце, горе льется из моих глаз и струится по щекам.

Встаю на ноги, разрываясь на части и умирая внутри, пинаю груду камней и сжимаю в кулак свои волосы.

А потом…

Замираю.

Я моргаю, дыхание застревает в горле.

Вспыхивают красные тормозные огни. Фургон резко останавливается.

Я снова задыхаюсь, на этот раз от неверия. Сердце бешено колотится, а ноги начинают двигаться. Медленная, осторожная пробежка переходит в стремительный бег, когда я вижу, как Элла выскакивает со стороны водителя, глядя на меня с расстояния в несколько ярдов.

Дверь распахнута.

Она вскрикивает.

И бежит.

Бежит ко мне, слегка прихрамывая, и я бросаюсь вперед с новой силой, адреналин бурлит в моей крови, надежда теплится в груди.

— Элла!

— Макс, — задыхается она, пространство между нами сокращается. Расстояние сокращается.

— Элла.

Мы встречаемся, и она бросается ко мне, обвивая ноги вокруг моей талии, а я падаю на колени, крепко обнимая ее.

— Макс… Макс, — рыдает она у меня на шее, обеими руками вцепившись в мои волосы. — Мне жаль.

Я целую каждый дюйм ее залитого слезами лица, плача вместе с ней.

— Боже, Солнышко. Я думал, что больше не увижу тебя.

— Я… я не смогла… Я видела, как ты бежал, и… подумала о том дне, когда отец увез меня. Я не могла оставить тебя, не попрощавшись. Только не снова. — Моя шея заглушает прерывистый, скорбный плач, когда она дрожит в моих объятиях.

— Элла… я не могу принять эти деньги, — выдавливаю я из себя, крепко сжимая ее. — Я не могу. Это слишком много. Не смей оставлять меня с этим.

— Возьми их, — плачет она. — Пожалуйста.

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

— Нет… деньги — ничто без тебя. Моя жизнь — ничто без тебя.

Она качает головой.

— Ты нужен своему отцу, Макс. Вы нужны друг другу.