"Фантастика 2025-52". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Романовский Борис - Страница 526

- Есть держать ухо востро!

- Ещё тебе стоит убраться отсюда. Хотя бы на неделю.

- Так точно. Но допуск к самостоятельным на МиГ-17…

- Считай, уже подписан. Ты же сам по себе прокатился в одиночку на УТИ, - начальник училища усмехнулся. – Пусть взбаламученное болото уляжется. Объявляю тебе благодарность за разумную инициативу и спасение матчасти в сложной воздушной ситуации, в награду – отпуск на неделю. Собирайся, едем в Чкалов.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Я аж подпрыгнул.

- Служу Советскому Союзу! Спасибо вам, товарищ генерал-майор.

- Пойми, сынок, - он снизошёл до объяснений. – Я войну прошёл в штурмовой авиации. Возвращались на аэродром, каждая плоскость в дырках, кулак пролезет. Если бы из-за какого-то дерьмового датчика лётчик бросал самолёт, хрен бы мы до Берлина дошли. Ты всё правильно сделал. Но военно-бюрократическая машина даже правильные поступки может вывернуть по-своему, наизнанку. Помни и будь осторожен. Я тебя в обиду не дам. Но в ноябре уедешь по назначению, там – сам, сам.

- Спасибо за наставление, Василий Харитонович. Разрешите идти собираться?

- Беги, а не иди. Поздно уже. Через десять минут выезд.

Сборы столько не потребовали. Я доложился взводному и вскоре трясся на заднем сиденье генеральского «козла» по пути в областной центр.

Глава 5

5

Наш кубрик ночью, естественно, был заперт. Дежурный по училищу отправил меня на этаж к второкурсникам, там свободного места много, потому что в начале года двадцатку лучших перевели сразу на третий. Гагарина там помнили, но прежнего, проблема в том, что сокурсников не помнил я. Вошёл в ротную спальню после отбоя, под многоголосый храп и сопение десятков организмов, занял свободное место и тут же уснул, не снимая одеяло. Утром как отпускник не понёсся со всеми на зарядку, привёл себя в порядок и попросил в столовке порцию завтрака. Масло не получил ибо не состою на довольствии, а чай, чёрный хлеб и перловая каша всегда в достатке.

Пища богов… если богам больше нечего есть.

В кармане шелестели несколько десятков рублей, наверно, даже больше сотни, на аэродроме тратить негде. Что самое логичное? Шлёпать к Алле, но днём она на занятиях в медучилище, родители на работе, брат в школе, а общение с собакой в отсутствие хозяев – такая себе идея, запросто не признает и вцепится. За неимением лучшего варианта отправился на берег Урала и просто разлёгся на травке позагорать, потому что в солнечной степи приобрел чисто военный загар – морда и верхняя часть шеи выше воротника да кисти рук потемнели, остальное – молочно-белое. Часа в три, когда желудок, привыкший пусть не к изысканной, зато регулярной пище, напомнил о себе, оделся, протёр сапоги и направился через весь город в частный сектор. Центральных улиц старательно избегал, хоть в нагрудном кармане лежит бумага с печатью канцелярии об отпуске, любой патруль вправе предложить мне окончание отпуска в комендатуре за подметанием мостовых. Очень кстати увидел бабульку с какими-то цветами, в них не разбираюсь, отжалел рубль на букетик и явился к цели во всеоружии.

Какой встречи ждал… Не знаю.

Надо всегда надеяться на лучшее и готовиться к худшему. Хоть контакт с Аллой не терял, написал ей полдюжины писем (в Гжатск – только одно) и получил от неё столько же, это ничего не значит. Двадцать один – очень серьёзный возраст для девушки, двадцать два – вообще старая дева. Если крутит роман с кем-то ещё, а низкорослого лётчика держит чисто про запас, то обидно, но вполне объяснимо.

Дома обнаружились Гульнара Тимофеевна и младший брат Женька, вернувшийся из школы. Алла должна была подойти вот-вот, Марат Владимирович к вечеру после работы.

Потенциальная тёща ничуть не расстроилась от моего появления и не оказала сопротивления вторжению.

- Вот не знали, что ты зайдёшь. Алла сказала – завис на аэродроме до осени. Маратик вон ремонт затеял.

Действительно, дом внутри и частично снаружи выглядел разгромленным. Часть кровли снята, видны брусья стропил. Пойдёт дождь – зальёт, можно в спальне разводить карасей. Видно, рассчитывали, что в мае обычно сухо, не учитывая закона подлости.

- Юра! Я сейчас Женьку буду кормить. Пообедаешь с нами или Аллочку обождёшь?

- Обожду.

- А сам так слюну глотаешь, что кадык ходит вверх-вниз. Садись! Для солдата много не бывает. Есть возможность – кушает впрок.

Понятливая женщина и хлебосольная, ценю, отказаться – обидеть. Я с радостью подчинился.

Примыкавшая к маленькой кухоньке столовая, не обезображенная ремонтом, отливала советским шиком. В углу стояла массивная ламповая радиола, укрытая до половины белоснежной салфеткой, выше неё на полке громоздились пластинки. Такие твёрдые, массивные, хрупкие, время винила придёт не скоро. Громко стучали высокие напольные часы с блестящими бронзовыми гирями за стеклом. В серванте поблёскивал хрусталь и чайный сервиз, хоть семья использовала обычные тарелки и кружки. Хозяйка поставила передо мной тарелку с гербом СССР и надписью, прославляющей сколько-то-летие потребительской кооперации в стране, налила в неё борщ, себе и Женьке тоже по тарелке.

Я едва сдерживался, чтоб не проглотить всё залпом – и жижу, и солидный кусок плававшей в ней говядины. Мелкий паразит, которого домашним борщом не удивишь, ковырялся нехотя.

- Небось, в армии так не кормят?

- Конечно – нет, Гульнара Тимофеевна. Да и мама дома далеко не всегда готовила. А уж при немцах в оккупации…

- Ты был партизаном? Убивал фашистов? – враз оживился Женька, упитанный черноглазый маломерок лет тринадцати-четырнадцати.

- Не буду врать – нет. Мне только семь исполнилось, когда они пришли.

- Тогда – связной у партизан! Пионер-подпольщик, ночью листовки расклеивал! – не унимался тот, по неведомой причине желавший мне героического прошлого, а не будущего. Наверно, в школе хотел похвастаться. Здесь, далеко от мест боёв, ветеранов куда меньше, чем на западе СССР.

- Не было у нас партизан, Женя. И листовки расклеивать негде, в деревне всего семь избёнок, немцы выгнали жителей и сами там расположились.

- А мой дед партизанил в Гражданскую! С Колчаком воевал.

Он гордо показал на стену.

Действительно, к роскошному ковру была пришпилена газетная вырезка в тонкой рамочке, где повествовалось о сибирских партизанах-большевиках. Алла рассказывала, что предки отца неизвестны совсем, про маму говорили, что она – плод любви красного командира и местной жительницы, казнённых колчаковцами, имя Гульнара дано именно в честь её мамы, бабушки моей подруги. Но, возможно, это только легенда. Детдомовские любят придумывать себе именитых предков.

Одно точно, Гульнара Тимофеевна явно происходила не из славянских корней, скорее что-то башкирское или иное восточное с некоторой европейской примесью с юга. Марат Владимирович выглядел выходцем с Кавказа, что-то вроде «сразу рэзать, мамой клянусь», абсолютно в диссонанс с мирной профессией работника торговли и отсутствием агрессии в общении. Именно от него дочь унаследовала высокий рост, метр шестьдесят семь для девушки пятидесятых годов – истинно гренадёрский.

Она впорхнула в дом, когда после борща и пирогов я не только расстегнул крючок и пуговицу на гимнастёрке, но даже чуть распустил ремень. Остановилась, хлопнула ресницами.

- Я бы сказал: заходи – не стесняйся. Но ты же хозяйка, а я – гость.

Подскочил к ней, целомудренно приобнял, на миг прижался щекой к щеке и всё. По советским меркам, тем более в восточной интерпретации, и это – верх распутства.

- Юрка… Ты же на аэродроме!

- Дали отпуск за примерное поведение. Переночевал в казарме и сразу к вам. Ты не рада? Или с другим курсантом идёшь вечером на танцы?

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

- Сам ты – «другой курсант», - она чуть обиделась, но, похоже, не совсем искренне. – Пообедаешь с нами?

- Уже. Разве что предложишь ужин. До ужина не прогонишь? – я обернулся к её маме. – Ничего, что вас объедаю?

- Зато подаёшь пример Женьке. Ничего есть не хочет. Вот в армию попадёшь как Юра, вспомнишь мамины борщи. Ешь!