Как приручить дракона 5 (СИ) - Капба Евгений Адгурович - Страница 52

Здесь, под сводом палатки, было немноголюдно: сонная бармен-кассир смотрела висящий под крышей телевизор: обычно там показывали спортивные трансляции, сегодня же — какое-то очередное дурацкое ток-шоу. За дальним столиком опохмелялась смешанная компания мужчин: там были люди, снага, гномы и, кажется, один гоблин. Над рекой, по голубому небу плыли пышные облака, поддувал свежий ветерок, качая ветви деревьев с сочной, летней уже листвой. Стоя у ограждения набережной мама и две дочки бросали местным днепровский уткам хлеб, птицы гомонили на утином языке, плескались, ныряли за кусочками размокшего мякиша и явно радовались.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— … предложил мне… Ну… Предложил интимные отношения за хорошую отметку на экзамене, — вдруг услышал я и вздрогнул. — Я ведь новенькая, и сильно волновалась, вы знаете, какая у них там жёсткая конкуренция? Они все хотят ему понравиться, он как будто загипнотизировал всю школу! Там очень нездоровая, страшная обстановка вокруг него — и дети, и учителя, они все, все под его влиянием, готовы выполнять любые прихоти, ему все прощается… А мне — мне он сказал, что в аттестат поставит десятку, если я соглашусь!

— Оля мы знаем, что тебе тяжело рассказывать о произошедшем, тяжело вспоминать, но все уже позади… Здесь, в нашей студии, ты в безопасности! Ты очень храбрая девочка, — голос ведущего был приторно-сочувствующим. — Я попрошу тебя побыть храброй ещё немного — мы ведь должны защитить других девочек от того, что ты пережила! Назови, пожалуйста, имя этого человека.

— … Серафимович Пепеляев… — я почувствовал, что у меня кольнуло в груди, а в голове зашумело.

Хорошо, что я сидел на этом бесовом пластиковом стуле, иначе, наверное, потерял бы ориентацию в пространстве и рухнул бы на землю, точно. Меня натурально штормило. Переведя взгляд на экран телевизора, я стиснул зубы и все никак не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — в горле встал ком. Все эти фотографии… Они действительно могли выглядеть двусмысленно, в контексте того дикарства, который я только что услышал. Да, там, в студии самого популярного в Великом Княжестве Белорусском, Ливонском и Жемойтском Первого Независимого Телеканала сидела Олечка Тан, и говорила все это — на аудиторию в десять или пятнадцать миллионов.

И фотографии… Это я знал, что мне проходу не давали. Это мне было известно, что мы постоянно сталкивались с кем-то из новеньких-незаконнорожденных девочек то на лестнице, то в коридоре, то в дверях… Им постоянно что-то от меня было нужно: «Георгий Серафимович, а посмотрите — я правильно написала?» «Георгий Серафимович, а как это понять?» «Ой, простите, я такая неловкая!» Немного ретуши, грамотной минимальной подрезки, игры с освещением — фотография остаётся оригиналом, но вместо случайной сцены школьной жизни на ней — учитель и ученица в двусмысленной позе. У него — злая, напряжённая физиономия, у неё — наивная, удивлённая, испуганная. Здесь — я положил руку ей на плечо, чисто рефлекторно, при столкновении на лестнице, желая удержать от падения. Тут — она прижалась ко мне, в толпе во время ожидания у дверей столовой, я и внимания на это тогда не обратил! Однако, кому какое до всех этих нюансов теперь дело, верно?

Я встал, чувствуя, как страшно, быстро, громко стучит сердце, гудит в голове… Едва передвигая ватные ноги я покинул кафе, пошёл прочь по набережной, в ту сторону, где гуляло меньше людей. Первая осознанная мысль была — «Вишневецкая!» Несколько раз я пытался дозвониться — тщетно. Открыл «Пульс», нашёл её профиль, записал голосовое:

— Яся, тут кто-то решил меня крепко достать. Я, честно говоря, в смятении, понятия не имею, что с этим делать. Но обязательно все решу. Я ничего такого не делал, это какой-то бред, кошмар наяву. Пожалуйста, позвони Прутковой, Табачникову, Машевским — пусть никому ничего не комментируют, лучше вам всем вообще выпасть из публичного поля на… Не знаю, на сколько. Не знаю, что будет дальше, Яся. Я тебя люблю, верь мне пожалуйста. Свяжусь с тобой!

Укрытие я нашёл под густыми ветвями плакучей ивы: она росла на косогоре над рекой, зелёные ветки почти касались земли — так себе индейское убежище. Спрятаться под деревом было довольно малодушно, но ничего лучшего я не придумал: любой в Вышемире мог уже посмотреть телевизор, любой мог начать задавать мне вопрос. И любой мой ответ оказался бы чудовищным. Это — ситуация в которой у мужчины-учителя нет хорошего выхода. Самый настоящий цугцванг. Это моя личная фобия, мой личный кошмар наяву, который сбылся здесь и сейчас.

Телефон стал разрываться через две минуты. Звонила Гутцайт, звонил начальник уездного просвещения — Валентин Александрович, звонил Женя Зборовский. А ещё — Элессаров, Джабраилов, Лючиэнь Иллидановна, Надеждина. Отто Шифер. Сосед Петрович. Вождь. Мама Вани Кузевича. Папа Кузьменка. Криштопов, Караулов, Кравченко. Я все вызовы сбрасывал, резко проводя пальцем по экрану, не задумываясь. Но — один входящий я сбросить не смог. Он не желал сбрасываться! И ему было плевать, что нет такого номера и такого контакта у меня в телефоне!

На экране сиял золотом двуглавый орел, а под ним — надпись: FEODOR IOANNOVICH GROZNYJ.

— Однако! — просипел я.

Такой вызов игнорировать было нельзя, так что я на него ответил.

— Пепеляев, — прорычал царевич Федор. — Не смей никого жечь и жрать, это приказ! Твои чувства, дворянскую честь, педагогический гонор и прочую интеллигентскую лирику засунь куда подальше и сделай то, что я сейчас тебе скажу, понял? Ударили по тебе, но целились-то в меня!

— Девочку не троньте, — выговорить это мне было очень сложно. — И других дурочек. Они понятия не имеют…

— Серьезно? Ты что, на самом деле такой наивный полесский святоша? — в голосе Грозного прозвучала то ли жалость ко мне, грешному, то ли искреннее удивление. — Ну, как ска-а-ажешь… Плевать на этих малолетних куриц, если честно. Не они — так другие. А теперь слушай внимательно! Ты прямо сейчас возьмёшь свой телефон — и выбросишь его в реку. Да, я знаю, под какой чёртовой ивой ты сидишь. Вряд ли кто-то еще знает, но нужно, чтобы и не узнали. А после этого — спрячешься там, где даже я тебя искать не догадаюсь. Три… Ладно — два дня чтоб тебя никто не видел, понял? Этого вполне будет достаточно. И не смей, дурень, в квартиру возвращаться, там уже целая свора с камерами тебя ждёт. Не усугубляй ситуацию, слышишь? Давай, рыцарь, действуй! Немедленно!

— Есть — действовать немедленно, ваше высочество! — рявкнул я, и с оттяжечкой запустил телефон в Днепр.

Аппарат блинчиком поскакал по речной глади и я торжествующе посчитал:

— Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь! Буль! Есс! — хоть какой-то позитивный момент за сегодня.

До самого вечера я прятался в хмызняке — зарослях кустарника, которыми заросли берега Днепра и старичных озер. Именно тут, недалеко, я сжёг банду уголовников в самом начале моей здешней жизни, так что место имело теперь дурную славу и народ сюда не ходил. Честно говоря, спустя время -я не жалел о содеянном. Эх, вот бы нынешнюю проблему можно было решить подобным образом: наведаться к Солтанам и спалить к черту их поместье! Если что-то делала Олечка Тан, то за этим совершенно точно торчали усы пана Юзефа Солтана, того самого, который был секундантом во время моих разборок с Гольшанскими. Мимо главы клана такая атака на креатуру царевича (будем называть вещи своими имнами) пройти не могла. И, формально, Солтаны не нарушили никаких клятв — они ведь не входили в антипепеляевский альянс Пацов, Ольшанских и Олельковичей!

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

И ударили изощренно, не подкопаешься. Никакого физического вреда моим близким и ученикам нанесено не было. Страдала только репутация — да так, что любое моё действие или бездействие изначально толковалось против меня. Спрятался — виновен! Оправдывается — дважды виновен! Хладнокровный? Поглядите, какой законченный мерзавец! Нервничает? Ату его, задергался, негодяй! А если я нападу на Солтанов и буду требовать от них признания в злоумышлении и злодеянии против меня и отзыва иска, который они точно подали или подадут… Это вообще будет выглядеть чудовищно, и тут по мою душу придет уже не дуроватый сэр Джон Бальмунг, а целая делегация от аристократии Великого Княжества в силах тяжких!