Молниеносный 3 (СИ) - Дубов Дмитрий - Страница 35

— Я не просто так спросил в начале нашего разговора, насколько хорошо вы знакомы с князем, — сказал Павел, наконец приблизившись к тому, чтобы назвать причину позднего звонка и последующей встречи. — Дядя хочет, чтобы вы встретились с Пожарским и узнали, почему он пошёл на предательство.

— Мне нужно немного времени, — я глянул на Валентина Узорцева, который стоял, прислонившись к дверному косяку, и внимательно слушал наш разговор. — Я свяжусь с вами через портного.

— Благодарю, что согласились на встречу, — Павел Трубецкой чуть склонил голову, встал с софы и протянул мне руку. — Дядя не ошибся в вас.

Я пожал руку его высочества и в сопровождении Узорцева вышел из ателье через другой ход. Повернувшись к Вольту, я присел на корточки так, чтобы моё лицо оказалось напротив его морды.

— Что-то назревает, дружище, — сказал я, положив руку на голову пса. — Что-то очень серьёзное.

— Связанное с императором? — спросил Вольт, чуть склонив голову набок.

— Не знаю, — я замер ненадолго, прислушиваясь к ощущениям. — Хочу взять паузу и разобраться в себе.

— Чем помочь? — тут же откликнулся мой питомец, лизнув меня в щёку.

— Будешь охранять мой покой, — ответил я. — Чтобы никто меня не беспокоил.

— Ладно, — покладисто согласился он.

Я не стал разбираться в его поведении, а переместил нас к особняку. Стоило нам зайти в дом, как со второго этажа донеслись голоса Миши и Ксюши.

— А я тебе говорю, что эта ваза будет отлично смотреться на столике, — громко проговорила Пожарская.

— Юра сказал, что никаких излишеств ему не надо, — возразил ей Миша.

— Это особняк князя! — повысила голос Ксения. — Он не может выглядеть, как тюремная камера. Мебель, ковры, декор — всё это обязательно должно присутствовать.

Дослушивать этот бесполезный спор не было никакого желания, поэтому я ускорился и пронёсся мимо застывшей парочки друзей в свою спальню. Здесь уже стояла мебель: двуспальная кровать, журнальный столик, комод и диванчик — всё из жидкого камня и белого цвета. Ксении удалось оттенить белую мебель цветными коврами, так что ощущения стерильности не было и в помине.

Она молодец, конечно, но это всё мне было сейчас безразлично. В груди зрел пожар, обжигая внутренности и стремясь вырваться наружу стеной пламени. Я выбрал голый участок пола между узорчатыми коврами и опустился в позу лотоса. Деревянные доски подо мной были прохладными и слегка шершавыми от времени — ремонт их не коснулся, в отличие от заново отштукатуренных стен.

Когда я закрыл глаза, мир вокруг словно вздохнул и замер, а внутри… внутри разгорелся настоящий ад. Это не было преувеличением. Где-то за грудиной, в самой глубине, тлели древние угли.

С каждым вдохом пламя разгоралось сильнее, лизало рёбра, выжигало всё человеческое во мне. Я знал этот огонь — он жил во мне всегда, с самого начала времён.

Погружение в себя началось неожиданно. Сначала пришли запахи: едкий озон, смешанный с машинным маслом. Затем ощущения — мозолистые пальцы, сжимающие гаечный ключ, постоянная вибрация трансформаторов под рукой.

Картина сложилась сама собой: мир, где магия, подавленная слоями бетона и стали, едва теплилась в тени технологий. Я был простым электриком, по наитию чинившим разрывы в ткани реальности, даже не понимая истинного значения своей работы.

Сердце билось ровно и тяжело, как кузнечный молот по наковальне. Дыхание замедлялось, уводя меня глубже — туда, где тьма встречалась с искрами забытых жизней.

Воспоминания нахлынули волной, сметая временные границы. Перед внутренним взором вспыхнул боевой клинок, тяжело лежащий в ладони. Я ощутил липкую теплоту крови на пальцах, услышал хруст костей под сапогами.

Ветер бил в лицо, когда я стоял на крепостной стене, вглядываясь в клубящуюся внизу живую тьму. Тогда я свято верил, что я творю правосудие, защищаю свет и порядок. Теперь я понимал, что был всего лишь актёром в собственной игре, слепо исполнявшим отведённую роль.

Сцена сменилась. Холод мраморного трона проникал сквозь тонкую ткань одежды. Золотой венец давил на виски, оставляя на коже красные отметины. Придворные склонялись в почтительных поклонах, но в их глазах читался лишь животный страх.

Я правил железной рукой, искренне убеждённый в своей правоте. До того рокового дня, когда империя рухнула, как карточный домик, оставив после себя лишь пепел и горькие вопросы.

Но самые тяжёлые воспоминания относились к более ранним воплощениям. Вновь и вновь я переживал момент, когда заносил меч над поверженным врагом, когда кровь брызгала на каменную кладку. А потом я слышал крики вдов и детей.

Каждое новое рождение оставляло в душе глубокие шрамы. Каждое отнимало частичку того, что когда-то делало меня человеком. Тронный зал сменялся полем боя, звон мечей — шёпотом придворных интриг. Но суть оставалась неизменной — я снова и снова стремился к могуществу.

Лишь теперь, пройдя через горнило сотен жизней, я начинал понимать истинную цену той власти, которую когда-то считал своим правом. И страшную цену, которую приходилось платить за иллюзию контроля.

В глубине памяти вспыхнуло самое древнее из воспоминаний. Я видел себя на вершине мира, где громовые раскаты были моим голосом, а молнии — послушными слугами. Небо простиралось безграничным владением, и каждая его частица откликалась на мой зов.

Абсолютная власть. Она обжигала, как раскалённый металл. Каждое моё слово становилось законом, каждый взгляд заставлял трепетать смертных.

Но со временем я осознал страшную истину — всесилие оказалось самой изощрённой тюрьмой. Когда можешь всё, но уже ничего не хочешь. Когда вокруг лишь страх и подобострастие, а небо, некогда казавшееся безграничным, внезапно становится тесным, как клетка.

Я понял, что абсолютная власть — это не свобода, а рабство. Рабство собственных желаний и страхов. И что истинная свобода — это не власть над другими, а власть над собой.

Я открыл глаза. Деревянные доски подо мной почернели и слегка дымились, не выдержав жара, бушующего в моём теле.

Бесконечный цикл перерождений теперь казался мне бессмысленным. Я устал не от самой жизни, а от её предопределённости, от этого бесконечного круга: рождение, борьба, победа, имеющая вкус поражения, потому что всё всегда возвращается на круги своя.

Но теперь что-то изменилось. Возможно, мир сдвинулся с мёртвой точки, а может, я наконец пробудился от многовекового сна. Ощущение было странным — будто впервые за долгие века я действительно жил, а не пытался достичь недостижимого.

Поднимаясь с обугленного пола, я почувствовал, как древняя сила — та самая, что когда-то заставляла небеса содрогаться от грома — начинает медленно возвращаться. Но теперь это была не тяжкая ноша всемогущества, а свобода выбора. Шанс наконец разорвать проклятый круг.

За окном прогремел отдалённый гром, будто старый соратник подал знак. Впервые за очень долгое время я ощутил забытый вкус настоящей жизни.

Я остался Юрой. Не всемогущим божеством, не железным правителем — просто человеком, который наконец-то понял правила игры. Хранители предали? Значит, пришло время напомнить им, что значит настоящая сила.

Мир дышал полной грудью, и в этом дыхании я узнавал что-то давно забытое. Ветер усилился, врываясь в комнату через приоткрытое окно. Он пах молниями и древними клятвами.

Мир пробуждался. И я вместе с ним.

В груди вдруг разгорелся знакомый жар. Не такой, как во время битвы или медитации. Я зашипел от боли, чувство было такое, словно кто-то вонзил раскалённый клинок между лопаток. Я узнал эту боль — это испытание перед новым уровнем.

Похоже, я прокачался, пока изображал лампочку в Каньоне, прожигая марево иллюзий и носясь туда-сюда. Мышцы скрутило судорогой, во рту появился медный привкус от прокушенного языка. Я распрямил спину, вбирая в себя этот огонь, превращая боль в силу.

Кости затрещали, кожа покрылась испариной, в ушах зазвенело. А потом наступила тишина. В этой тишине мне чудился шёпот тысяч голосов. Через мгновение перед моим внутренним взором внезапно появилась панорама столицы.