Проклятье Мира (СИ) - Черника Ника - Страница 51

Он улыбается мне, а потом говорит:

— Добрый вечер. Я вас не знаю… Чем могу помочь?

Глава 32

Молчание затягивается, среди всех возможных вариантов встречи мне выпал самый невозможный. Он просто меня не узнает. Я настолько сильно изменилась или здесь что-то другое?

— Вас зовут Питер? — диалог ведь надо как-то начинать, правда?

— Да, — кажется, он совершенно не обеспокоен моим появлением, хотя и удивлен. — Питер Листерман. А вы?..

— Аделина Лайтман.

На его лице не мелькает ни одной эмоции, вежливая учтивость сидит, как маска. Он не просто не узнает меня. Он действительно меня не знает.

— Можем мы поговорить? — интересуюсь, отпуская наконец дверной косяк. Папа, пожав плечами, сторонится.

Внутри домишка напоминает тот, где жил ведьмак, делавший мне заклинание. Низкий потолок, одна комната, вдоль стен которой виднеется мебель. Я создаю небольшой шар, он зависает под потолком, освещая пространство: матрас на полу, одежду в коробках, чуть покосившийся круглый стол и подобие кухоньки.

— Ого, — папа рассматривает шар с любопытством. — Это что, магические штучки? Я думал, магов в городе нет. Или… — в его голосе проскальзывает страх.

— Нет, я своя, — выдаю каждое слово с трудом. — Я не причиню вреда.

Он считает простейший световой шар магической штучкой. Это для него нечто выдающееся. И этот человек написал гримуар, позволяющий уничтожить магов…

Оглядевшись, папа скидывает какие-то тряпки на пол и подает стул с потрескавшейся обивкой. Я присаживаюсь, складывая на коленях руки. Ирреальность происходящего отрезала эмоции, но сейчас это только в плюс.

— Так о чем вы хотели поговорить, Аделина? Честно говоря, я теряюсь в догадках.

Я слабо улыбаюсь, папа всегда был учтив и общался со всеми уважительно, и это никуда не делось. Это все еще мой папа, просто по какой-то причине он меня не помнит.

— Давно вы в Кемвуде?

— Около пяти лет.

— А почему выбрали его?

Папа хмурится, разглядывая меня. Изучает меня так внимательно, что на секунду я допускаю мысль: он меня вспомнит. Но папа только потирает виски, опускаясь на матрас.

— Кто вы, Аделина? — спрашивает меня. — Зачем вы пришли ко мне?

— Мы были знакомы раньше.

— Правда? — он вскидывает изумленный взгляд. — Мы с вами… Я уже не верил, что найду кого-то… Как… Как мы познакомились?

— Вы потеряли память? — спрашиваю я.

— Да. Восемь лет назад.

— Как это произошло?

Папа вздыхает, опуская голову.

— Вы не против, я выпью?

Рядом с матрасом несколько бутылок, папа трясет их в руках, прежде чем находит полную. Я сжимаю пальцы в кулаки: раньше он никогда не пил, не видел в этом смысла. А теперь увидел?

Воздух наполняется горьковатым запахом алкоголя, папа, морщась от выпитого, отставляет бутылку в сторону. Вытерев рот рукавом и подтянув его на локоть, рассказывает:

— Я не знаю, как это произошло. Я находился в Гардоне, это самый край нашей страны. Что я там делал, не знаю… У меня не было там ни одного знакомого, я искал… Просто однажды проснулся, а в голове чистый лист. И сколько я ни пытался вспомнить, сколько ни искал зацепок… У меня даже вещей никаких не было, один чемодан, набитый редкими травами, и записка в кармане…

— Что за записка?

Он поднимает на меня глаза, и я вижу, насколько тяжело ему дается рассказ, несмотря на ровный голос. Восемь лет достаточный срок, чтобы смириться с произошедшим, но не забыть, не привыкнуть к такой жизни.

— Заметки по травам: в какой части страны что растет, и по какой цене можно их продать. Там же был список городов, видимо, для продажи, и внизу подпись. Питер Листерман и дата за несколько дней до случившегося. Я сверил почерк, он оказался моим…

— И вы решили, что торгуете травами? — меня хватает только на то, чтобы задавать короткие уточняющие вопросы.

Я не могу поверить в то, что это реально. Мой отец был великим ведьмаком, через которого Триана общалась с этим миром. Куда все это делось? Что случилось восемь лет назад и почему именно тогда? Таких совпадений не бывает. Потеря памяти связана с гибелью мамы, у меня нет сомнений. Понять бы, каким образом.

— Это была хоть какая-то зацепка, — кивает папа. — Я надеялся, что если займусь этим, то вспомню прошлое или встречу кого-то, с кем знаком. Но все было тщетно. Да, тема трав мне близка, я быстро разобрался в ней, и мне нравится собирать травы, но… Но я чувствую, что это не все. Вы знаете меня, Аделина? Что вы обо мне знаете?

В его взгляде мольба, я нервно сглатываю, не зная, что сказать. Правду? А готов ли он к такой правде? И не из-за нее ли он сейчас сидит в грязном доме, окруженный бутылками?

— Я расскажу, — произношу тихо. — Только ответьте мне еще на один вопрос: вы сказали, что в Кемвуде около пяти лет. Почему вы остались тут?

Папа оглядывает комнату беспомощным взглядом. В который раз?

— Я не знаю, — отвечает мне. — Не знаю… Этого города не было в моем списке. Я ехал в Сетельфильд, когда увидел указатель на Кемвуд. И не знаю… Что-то внутри словно потянуло сюда. Я даже не доехал до Сетельфильда, развернулся…

— И что Кемвуд?

— Я никого не узнал. Шатался по городу, и ничего… Просидел тут месяц, уехал, и через неделю снова вернулся. Я не знаю, зачем, — папа поджимает губы, отчего уголки печально опускаются вниз. — Я уезжаю отсюда каждый год, и снова возвращаюсь, словно какая-то сила тащит назад. Я устал, Аделина, — это признание вырывается из него, и он облегченно вздыхает. — Я уже не верил, что могу узнать хоть что-то о себе. И тут появились вы. Расскажите мне правду, пожалуйста, какой бы она ни была.

Я вскидываю на него взгляд, он мягко улыбается.

— Я вижу, как вы смотрите на меня. Вам жаль, и вы напуганы. Значит, ничего хорошего ждать не стоит. Но я прошу, не утаиваете ничего. Восемь лет я живу, словно слепой среди зрячих. Вы представить не можете, какая это пытка: просыпаться каждое утро и мучительно пытаться вспомнить, кто ты. А потом вставать и выполнять какие-то дела, не зная даже, зачем ты это делаешь. Можно создать подобие жизни, но нельзя жить по-настоящему. Это сложно объяснить… Но такого не пожелаешь и врагу. Я готов, Ада, расскажите мне все.

Я закусываю губу, чувствуя, как подкатывают слезы. Он назвал меня Ада. Бессознательно назвал, сократив имя именно так, как надо. Он и сам понимает это, его лицо озаряется надеждой, уголки губ трогает улыбка, впервые за этот разговор это улыбка радости.

— Ада… — произносит он снова, пробуя имя на вкус. — Я так называл вас, да?

Я киваю, стирая скатившуюся по щеке слезу.

— Называл, — киваю ему. — Это имя выбрал для меня ты.

— Выбрал? — хмурится он.

— Да. Мама предлагала много вариантов, но ты уперся, что я должна быть Аделиной. Адой. И ни в какую не соглашался на другие. Так что ей пришлось уступить.

— Не может быть, — шепчет он, глядя на меня расширенными глазами. — Ты… Ты моя дочь?

Я снова киваю, а он, прикрыв рот руками, начинает беззвучно плакать.

***

Мой рассказ мог бы быть намного длиннее. Я и сама хотела бы говорить не просто о ряде событий, но и о своих чувствах, вспоминать детство, яркие моменты и повседневные хлопоты, не важно что. Но сейчас я не в том положении. Время работает против нас.

Лицо папы меняется на протяжении рассказа несколько раз. Задумчивость переходит в мрачность, а потом и вовсе в отстраненность. К бутылке он не притрагивается, но под конец рассказа опускает голову на руки и не поднимает, пока в комнате не повисает тишина. Я заканчиваю сегодняшним днем, сильно урезав линию событий и скрыв некоторые детали.

— Почему? — папа поднимает ко мне лицо. — Почему Триана так жестока к нам?

Вопрос, на который у меня нет ответа. Наверное, кто-то мог бы сказать: ей виднее, и если нам дано то, что дано, значит, так нужно… В каком-то высшем смысле. Люди верят, что Триана влияет на жизнь каждого, и все, что дается ею, нужно для спасения человека из плена, в который он сам себя загнал. Для того, чтобы приблизиться к Триане, к своей божественной сути, стать лучшим из лучших в духовном плане. И видимо, кому-то для этого нужно столько выстрадать.