"Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Букреева Евгения - Страница 377

— В том то и дело, что письмо Мельников не принёс. И сам почему-то не пришёл. Я не знаю, почему, возможно, его что-то задержало.

Борис поморщился. Всё это выглядело очень странным. И смахивало на ловушку.

Нет, сам доктор не врал — такие люди не умеют врать в принципе, — но Мельников мог использовать его в своих целях вслепую, поэтому старый доктор выглядел вполне убедительным, ни тени наигранности в его словах, совершенно искреннее недоумение, растерянность, сквозящая в выцветших, бледно-голубых глазах.

— Может быть, вы знаете, что именно хотел сообщить Мельников? — спросил Павел.

— В общих чертах, — Егор Саныч едва заметно качнул головой. — Он мне кое-что рассказал о планах Верховного Правителя.

— Кого? — хмыкнул Борис. — Верховного Правителя? Серёжа так себя называет? Паш, у твоего кузена явная мания величия.

— Борь, давай потом, — отмахнулся Павел, он не отводил взгляда от старого доктора. — Говорите, Егор Александрович. Мы вас внимательно слушаем.

Борис, развеселившийся при упоминании титула, который сам себе присвоил Ставицкий, по мере рассказа Ковалькова всё больше и больше терялся. Сначала то, что говорил доктор, звучало забавно — аристократия, старые фамилии, чистота рода. Всё это они уже слышали. Но дальше…

Программа «Оздоровление нации», которую пересказывал Ковальков, время от времени замолкая и потирая переносицу, старательно вспоминая детали и подбирая слова, это программа походила на фантастический роман. Был когда-то в литературе такой жанр, антиутопия, на излёте их затонувшей цивилизации достаточно популярный — писатели, словно предчувствуя скорую катастрофу, буквально соревновались между собой, придумывая всё новые и новые мерзости, до которых могло только дойти человеческое воображение. Борис в юности увлекался этим жанром — Замятин, Оруэлл, Хаксли… Да, пожалуй, больше всего эта программа походила на дивный новый мир Хаксли, видимо, Серёжа Ставицкий тоже был знаком с его творчеством. Искусственное размножение, принудительная кастрация, выращивание детей в соответствии с выбранными для них функциями. Читать про такое было увлекательно, хотя бы просто потому, что правдой это быть не могло. Или всё-таки могло?

У Савельева, по-видимому, тоже были похожие мысли.

— Вы всё это серьёзно, Егор Александрович? — спросил он, когда Ковальков замолчал. — Вы ничего не путаете? Или это… шутка такая?

— У меня всегда было не очень с чувством юмора, — вздохнул старый доктор. — Я пересказываю только то, что слышал от Мельникова. И, поверьте, я очень хорошо знаю Олега Станиславовича. Он не будет шутить подобными вещами.

— М-да, — протянул Павел и в некоторой растерянности посмотрел на Бориса.

— Я вот, признаться, поужинать хотел, — Борис криво усмехнулся. — Но боюсь, что аппетит у меня отбили напрочь. Тут, Паша, не мания величия. Точнее, не только она. Поторопился я с диагнозом. У Серёжи мозг серьёзно поврежден, крыша уехала основательно и надолго.

Павел прислонил пальцы к вискам и с силой потёр. Не выдержав, вполголоса выругался и снова посмотрел на доктора.

— Что-то ещё? Мельников говорил что-то ещё?

— Больше ничего. Он торопился. Обещал в письме всё изложить. Да, он сказал, что времени нет, Верховный спешит, и, кажется, через два дня начнутся первые эксперименты по химической кастрации и искусственному оплодотворению. Это всё, что я знаю. Как видите, немного.

Павел взъерошил себе волосы, повернулся к Борису, встретился с ним глазами.

— Если я вам больше не нужен, я, пожалуй, пойду, — проговорил Ковальков. — Меня просил подойти Зуев в медсанчасть. Борис Андреевич, вы не подскажете, куда мне идти? Я ещё не очень ориентируюсь тут.

— Да, конечно, — Борис стал машинально объяснять, как добраться из столовой до медиков, к счастью, это было совсем недалеко. Егор Саныч внимательно выслушал, поднялся и, сухо попрощавшись, вышел за дверь.

Павел всё ещё сидел в раздумьях, уставившись в пустой стакан и нервно отбивая пальцами дробь по пластиковой столешнице.

— Ну что скажешь? — проговорил он.

— Звучит бредово, — осторожно заметил Борис. — Паш, мы не знаем, на чьей стороне Мельников. Если это всё часть какой-то игры? Напугать нас, чтобы мы полезли на рожон. Спровоцировать на необдуманные действия. Я не знаю…

— Если это часть игры, то мне кажется, они там все наверху рехнулись. А если это правда — то тем более. Как вообще такое может в голову прийти, Боря? Как? — Павел поднял глаза, в которых Литвинов увидел растерянность. — Кастрация… девочки эти, которых будут искусственно оплодотворять. Они вообще, как себе это представляют? Нет, то, что Серёжа помешан на своём благородном происхождении — тут я могу понять, бабка наша, Кира Алексеевна Ставицкая, мир её праху, вполне могла ему по мозгам проехаться, я ведь тоже слышал всё это, когда бывал в их доме. Ах, Ставицкие, Андреевы, Зеленцовы… белая кость, голубая кровь. Но эксперименты на людях! Нет, Боря. Я отказываюсь верить, что Серёжа…

— Вот именно потому что ты отказываешься верить, я думаю, что всё это правда, Паша, — ответил Борис. — Потому что в это никто не поверит. Если бы они хотели устроить нам ловушку, спровоцировать на что-то, то придумали бы что-то правдоподобнее. И проще. Нет, Паша. На ловушку это не тянет.

— Ты хочешь сказать, что Мельников — не предатель? Тогда почему он всё ещё член Совета или, как там у них теперь… министр? Почему? Откуда они тогда узнали обо мне и успели так быстро среагировать, перехватить власть, арестовать Величко, заблокировать станцию? Кто ещё об этом знал? Только Мельников.

— Паш, не пори горячку. Я не утверждаю, что Мельников на нашей стороне. Просто, зная Олега… Эта программа, как её, чёрт… «Оздоровление нации», да не пойдёт он на такое. Он — моралист и чистоплюй! А ещё врач, для которого жизнь пациента превыше всего. У Анны поинтересуйся, она тебе много всего может рассказать про Олега. Ты на его аристократические замашки не смотри, как он из себя сноба корчит, пылинки с костюмчика сдувает, ты к нему под костюмчик загляни. Мельников закон-то твой и тот не принял, положением своим рисковал и костюмчиками своими, между прочим, тоже, а тут… Да по сравнению с тем, что мы сейчас с тобой услышали, твой закон, который в народе людоедским окрестили, так, невинные шалости. Забавы дошколят. И выдумать такое Олег не способен — воображения не хватит. А вот кузен твой сумасшедший…

— Если он действительно такое замыслил, то… Борь, остановить-то его как?

— Да чёрт его знает, как. Нас тут самих, как мышей банкой прихлопнули. Да погоди ты, Паша, — Борис заметил, как Павел вспыхнул и порывается что-то возразить. — Погоди шашкой махать. Подумать надо. Может, это и правда подстава, чтобы выманить нас наверх. Дай мне время, я пораскину мозгами, а завтра утром, во время переговоров, осторожно попробую прощупать почву. Аккуратненько так закину удочку, есть у меня одна идея.

— Хорошо, — Павел снова взъерошил волосы, потом махнул головой, отгоняя невесёлые мысли, поднялся из-за стола. — Подумай до завтра. Перед переговорами обсудим. А сейчас я должен идти к Бондаренко. Мне сказали, он в двести восьмой?

— В двести восьмой, — Борис тоже встал. — Пойдём, я тебя провожу, мне по дороге.

— Ты же поужинать хотел, — Савельев сунул под мышку папку с документами, крепко прижал, а затем взял поднос с грязной посудой.

— Спасибо, что-то расхотел, — Литвинов махнул рукой, аппетит и правда пропал. — Пойду к себе, полежу, подумаю. Не нравится мне всё это, Паша. И кузен твой сумасшедший, и Мельников, который почему-то письмо не смог передать. Покручу-поверчу в голове, как завтрашний разговор с Верховным Правителем нашим построить, чтобы и Олега не подставить, если вдруг он и правда на нашей стороне, и чтоб хоть какое-то подтверждение получить.

Они вышли из комнаты в общий зал столовой. Народу уже поубавилось, но всё равно, многие всё ещё сидели за столами, на раздаче даже была небольшая очередь.

— В общем, Паша, не волнуйся. Раскрутим мы эту цепочку. Сумасшедшие они, конечно, мыслят нестандартно, но…