"Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Букреева Евгения - Страница 406

— Значит, ты всё-таки заслужил… ну-ну, — слова Савельев выговаривал твёрдо, отрывисто, как гвозди в крышку гроба заколачивал. — И что дальше? Закончить? Довершить начатое? Лично тебя пристрелить? Или, может, сам башку свою тупую о стену разобьёшь? Чтоб не мучиться и не страдать — ах, я чужой на этом празднике жизни.

— Да пошёл ты, Савельев! Может, и разобью. О стену. Я со своими демонами внутри сам справлюсь, или сожрут они меня. Тут я не знаю, кто кого. А ты мне, Паша, в душу не лезь. И делать вид, что ничего не было, не нужно. Мне эта твоя благотворительность поперёк горла. Думаешь, я не вижу, как тут все на станции на меня косятся. Ты у нас, Паша, конечно, благородный. Друга своего защищаешь. И дальше будешь. А вот каково мне, ты можешь себе представить?

— Вот тут ты прав, Боря. Не могу. Мне бы и в голову не пришло похищать твою дочь, если бы она у тебя была, чтобы власть в свои руки взять, да конкурента сковырнуть. И травить людей наркотой, чтобы карман свой набить — тоже не пришло бы. И что при таком раскладе человек чувствует, мне не понять. А ты себя, я смотрю, в подлецы записал? Изгоем быть желаешь? Так? — Павел скрипнул зубами и вдруг понизил голос. — А скажи мне, Боря, в тот день, когда ты меня раненого с заброшенной станции несколько десятков этажей наверх на себе пёр вместе с теми пацанами, ты тогда тоже о своей шкуре думал? Индульгенцию хотел себе заслужить? Или, может, ты в благородство играл? Благотворительностью занимался? А?

Борис отшатнулся. Перед глазами замелькали бесконечные ступеньки, руки снова ощутили тяжесть Пашкиного тела, даже мышцы заныли от непереносимого напряжения. В голове — стук собственного сердца, из последних сил перекачивающего кровь, сзади — пыхтение парней. И бледное Пашкино лицо, и неумелая повязка, на которой растёт красное пятно, с каждым шагом растёт, расползается в стороны, высасывая из Савельева жизненные силы. О чём он думал? О том, что, спасая Главу Совета, заслуживает себе помилование? Или о том, что теперь Савельев будет ему обязан по гроб жизни? Нет. Думал он тогда о другом. О том, что Павел должен выжить. И он, Борис, в лепёшку расшибется, сам сдохнет, а его вытянет.

Савельев, не отрываясь, смотрел ему в глаза. Увидел там то, что хотел. Усмехнулся.

— Ты, Боря, конечно, не ангел. И херни в своей жизни наворотил порядочно. Только нет их, ангелов. Не бывает. Помнишь, сам мне об этом не так давно говорил? Или забыл? Ну так я тебе напомню, Боря. Во всех нас намешано всякого: и плохого, и хорошего, и человек сам вправе выбирать, с чем в себе бороться, а с чем жить. И эта борьба внутри нас идёт всегда. Каждый день, каждую минуту. С демонами ты борешься, Боря, и сам это прекрасно понимаешь. Только я одного в толк никак взять не могу. Какого чёрта ты всё время хочешь казаться хуже, чем ты есть? Сдался уже, что ли? Записал себя в мерзавцы и теперь страдать изволишь. Ах, поди ты, друг Паша, к чёрту со своей благотворительностью. Не достоин я её. Не герой я вовсе, а так, сволочь… Или ты думаешь, что герои — это какой-то особый биологический вид? Кому-то при рождении отсыпали героизма, а кому-то не додали. Нет, Боря, герои, они внутри каждого сидят. И демоны там с ними. И война там постоянно идёт. А ты сейчас сам на сторону демонов своих стал — вот он я, негодяй и подлец. Жрите меня, казните. А ты, Боря, как и я — не подлец и не герой. Ты — человек. И не самый плохой, уж поверь мне. И на поступки героические способен.

— Ты мне своих достоинств не приписывай, Паша. Это ты у нас за всё человечество печёшься. А я так, всё больше о себе любимом, — с каким-то идиотским упрямством проговорил Борис. — То, что тогда сдохнуть тебе не дал, так это, потому что именно ты там был — для кого-то другого пальцем бы не пошевелил.

— Правда? — Павел усмехнулся. — Ради меня, значит… ради друга. А помнишь, Боря, как мы друзьями стали? Детство наше золотое помнишь? Почему вдруг я, такой весь из себя положительный Паша Савельев, пекущийся о судьбах человечества, стал дружить с подлецом Борей Литвиновым? Я погляжу, у тебя память совсем отшибло. Ну так я, Боря, всё помню. Как стоял ты тогда перед всем классом, а Змея тебя распекала, грозила карами небесными, родителей в известность поставить, характеристику подпортить. А ты тогда молчал. Что, характеристика тебе хорошая не нужна была? Да нет, Борь, ты уже тогда о карьере мечтал. Или, может, ради друзей? Так не были мы тогда с Анькой тебе друзьями. Так что ты там делал, Боря, у той доски? Благотворительностью занимался?

Борис молчал.

— Видишь? — продолжил Павел. — Так себе из тебя подлец и мерзавец, Боря. Неубедительный. Не верю я. И тогда не верил, и сейчас. Заигрался, наворотил делов — так признай и иди дальше. Я тебе на самом себе крест ставить не позволю. Нашёл время обиды свои лелеять, да бабские истерики устраивать. Врезать бы тебе для ума. Да народ развлекать неохота.

— Да иди ты! — злость куда-то ушла, и стало тоскливо что ли. Вспомнил, как сам совсем недавно говорил примерно те же слова упрямому и подавленному Кириллу Шорохову, который навесил на себя вину за всё, что случилось. Да, другим такое советовать проще. А вот самому…

— Я-то пойду, Боря. Не морду же тебе бить, в самом деле. Только имей в виду. Я тебе, идиоту такому, сдаться не позволю. И корчить из себя злодея не дам. Поиграли и будет. Можешь считать это благотворительностью, можешь ещё чем. Ты мне нужен, Боря. И людям всем этим нужен. Всё. Хорош. Завтра утром жду тебя на командном пункте, может Серёжа наш прорежется. Там всё и обсудим.

Павел развернулся и пошёл обратно, в столовую. А Борис остался. Стоял, переваривал разговор. В котором снова победил Павел. Чёрт его знает, как у него это получалось, но получалось. И, наверно, впервые Борис был рад тому, что последнее слово осталось за Савельевым.

Глава 25. Караев

Если бы девчонка улизнула каким-то образом сама и спряталась у друзей или одноклассников, она бы уже была обнаружена — в этом Тимур не сомневался. Эти версии он отработал сразу, и везде было чисто. Тоненькая стопочка отчётов с подробными результатами обысков была аккуратно подшита к делу лейтенантом Ждановым, высоким красавцем-брюнетом, исполняющим при нём роль адъютанта. Сейчас лейтенант принёс протоколы утренних допросов — накануне было задержано ещё несколько человек, подозреваемых в связях с неуловимым полковником Долининым, — но все они были пустышками.

Караев быстро пролистнул страницы документов, задержался взглядом на одном с чистосердечным признанием, усмехнулся. Похоже, ребята из дознавательного переусердствовали, сломали мужика — было бы тому кого и чего сдавать, сдал бы не задумываясь, но, увы, к Долинину или любой другой преступной группировке этот слабак имел отношение не больше, чем его адъютант, который, вытянувшийся по струнке перед полковником, терпеливо ожидал дальнейших указаний.

— Это приложите к делу, — Караев отдал лейтенанту протоколы. — Что с установкой прослушки на телефоны в квартирах Ледовских и Шостаков? Передали приказ в сектор связи?

— Лично Соколову в руки, товарищ полковник. Как вы велели.

— Хорошо. Завтра в восемь утра чтобы у меня на столе лежали первые расшифровки разговоров. И ещё, — Караев замолчал, обдумывая дальнейшие слова, какой-то червячок сомнений точил и точил изнутри. Мешал.

У него повисла одна версия. Причём именно она казалась самой простой: проверить и вся недолга, есть зацепка — хорошо, нет — отбросить в сторону, как ненужную. На деле же вышло по-другому.

Мальчишка, недобитый на тридцать четвёртом, дружок Савельевской девчонки, снова, как угорь, выскользнул из рук. Надо было, конечно, брать быка за рога сразу, ещё в больнице на сто восьмом, когда он выяснил, что пацана подменили другим, каким-то Веселовым, у которого случайно тоже оказался огнестрел, и который так вовремя помер. Но тогда всё сложилось не в пользу Тимура: Рябинин с идиотским совещанием, отправка медиков на АЭС, к вечеру выяснилось, что исчезла девчонка, и стало совершенно не до раненого придурка. Потом и вовсе два потерянных дня — теперь-то Тимур уже понимал, что они были потеряны, — и, когда сегодня утром он вернулся к этому делу, выяснилось, что пацан испарился тоже.