Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 1066

В единственное окошко бокса вполз мутный рассвет. Я поглядел на часы. Надин заметила жест, прижалась всем телом. Упругая с торчащими сосками грудь продавила мою кожу. Губы, мягкие, податливые, пахли парным молоком. Мы снова забылись, потеряв счет времени, а когда очнулись, шел шестой час. Натянув обмундирование, я на прощание торопливо прижался к губам моей изумительной женщины, еще не ведая, что это наш последний поцелуй.

— Такого со мной никогда еще не было, — шепнула Надин в самое ухо. — Спасибо, милый!

— У меня, родная, такое же ощущение! — приглушенно воскликнул я, с трудом освобождаясь от обвивших шею рук. И снова почуял запах парного молока, еще не зная, что он будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Я опоздал в штаб на двадцать минут, однако дежурный по полку, славящийся педантизмом, только укоризненно поглядел на меня и ничего не сказал.

— Прошу прощения, — пробормотал смущенно. Было действительно стыдно. Человек, пусть не ведая, подарил мне, в сущности, волшебную ночь, а я ответил черной неблагодарностью и мог запросто его подвести. Мы же были на войне…

Вчерашняя усталость прошла бесследно, словно не было бессонной, точнее, безумной ночи. И очень важно, что о нашем свидании никто не узнал. Мы прошли по лезвию ножа…

Знал бы я, как жестоко ошибался! Не пройдет и нескольких дней, как, все или почти все, откроется и наступит развязка. Недаром говорится: тайное в конце концов становится явным.

Как ни старался я тихо уйти от Надин, кто-то из соседей заприметил «гостя». Да и характерный шумок, доносившийся из семейного блока Боярышниковых в отсутствии хозяина, выглядел странно. Любителей подглядывать в замочную скважину всегда хватает, как и тех, кто готов сделать соседу добро, зовущееся пакостью, и получить от этого удовольствие. Именно такие доброхоты и сообщили Боярышникову об увиденном и услышанном. Я это понял, когда мы столкнулись после подъема у палатки взвода. Он испепелил меня таким взглядом, что стало ясно: ротному все известно. Впервые я по-настоящему испугался — не за себя, за Надин. Рогоносец, подкалываемый сплетниками, очень опасен. Кривые усмешки, шушуканье за спиной выведут из равновесия даже самого здравомыслящего человека.

После развода роту не отправили, как обычно, на занятия — таков был приказ комбата. Вскоре появился перед строем и он сам. Могучей фигуре его было тесно в стираном и оттого подсевшем камуфляже.

— Слушай меня внимательно, братцы, — прогудел Горобец густым басом, — вам предстоит отправиться на блокпосты для замены сибирского ОМОНа, который уезжает, отслужив срок. Когда прибудет смена, пока неизвестно. Дело это, как вы понимаете, ответственное и опасное…

Ребята прекрасно знали: блокпосты — одно из наиболее паршивых мест на этой треклятой неправедной войне. Они подвергаются обстрелу и ночью, и днем практически ежедневно. Боевики иногда даже нападают на крохотные гарнизончики, а вокруг работают снайперы. Чуть высунешься — и вмиг превратишься в груз «200».

Новость была не из приятных, тем более предназначение десантуры все же несколько иное. Сидеть в засадах, вести досмотры, а то и зачистки — дело спецназа. Но в Чечне, где нашим братом руководит разнокалиберное объединенное командование, тянущее кто в лес, кто по дрова, с этим никто не считается. Делай, что велят. Приказ отдан и обсуждению не подлежит!..

— Сам проверю, как будете нести службу. Надеюсь на вас, бойцы! — сказал в заключение Горобец и приказал разбить роту на четыре группы. Я, конечно же, вошел в первую, которой предстояло выдвинуться на самое беспокойное, Ачхой-Мартановское направление.

Глядя вслед Горобцу, я подумал: подполковнику с семьей жить сейчас чуток полегче. Боевые — неплохая прибавка к окладу, но ходят упорные слухи, что их скоро отменят, заменив президентскими. Доплата будет выдаваться только тем, кто принимает непосредственное участие в боевых действиях. Но попробуй справедливо определить, был ты под огнем или нет, когда даже здесь нередко обстреливают из «зеленки». Вот и Горобец с тремя отпрысками и больной матерью может снова остаться на бобах…

Машины, чтобы развести нас по назначенным местам, были уже поданы, когда в роте появился капитан Шелест. Он подошел к Боярышникову, о чем-то с ним поговорил. По тому, как перекосилось лицо ротного и какой взгляд он бросил в мою сторону, я понял: речь идет о моей персоне.

— Но этот разгильдяй, в конце концов, должен участвовать в боевых операциях! — донесся гневный голос Боярышникова, и я, честно говоря, почувствовал себя скверно. Отставать от ребят не хотелось.

Неизвестно, что возразил ротному следователь, но аргументы, видимо, были убедительными, и тот махнул рукой.

— Еле отбил тебя, Костя, — сказал мне Шелест с усмешкой. — Почему Боярышников так взъелся? Покладистый вроде мужик, ни разу по твоей кандидатуре прежде не возражал.

Я неопределенно пожал плечами, но прекрасно понимал истинную причину его гнева. Меня следовало в дугу свернуть, а не оставлять в тылу на привилегированном положении. Увы, разгильдяй был бесправным и собой не распоряжался.

— Это надолго? — спросил я и поспешно добавил: — Стыдно отставать от товарищей.

Шелест взглянул неодобрительно:

— Может, все же объяснишь, в чем дело, Костя?

— Это касается только меня лично.

— Будь по-твоему, — согласился капитан. — Думал, ты мне больше доверяешь. А теперь к делу… Поймали Вышневца, и по нашему запросу переправили в Ханкалу. Сегодня предстоит первый допрос этого типа.

— Здорово, — буркнул я, — теперь гаду не отвертеться. Но при чем тут я?

— Ты его хорошо знаешь. Без малого год служили вместе. И мне очень важно твое присутствие при допросе.

Солнце буйно врывалось в зарешеченное окошко камеры. Тусклые мышино-серые стены окрасились желтыми пятнами. Поскольку помещение гарнизонной гауптвахты почти пустовало, Шелест договорился с начальником караула использовать его для допросов. Место уединенное, никто не помешает, по коридору ходит часовой. К единственной в камере табуретке принесли еще две для нас с капитаном.

Когда конвоир привел Вышневца, я вначале бывшего сослуживца не узнал. Куда девалась выправка, которой Жорка всегда гордился! Теперь это был сгорбленный, с опущенной головой пожилой человек. Прежде округлое сытое лицо осунулось, щеки впали, а хитрющие, ехидно поблескивающие голубые глазки поблекли.

— Приземляйся, Вышневец, — предложил Шелест, кивнув на табуретку, стоящую у другого конца стола. — Небось набегался так, что ноги едва держат.

Жорка покосился на меня, сидевшего со стопкой бумаги и ручкой в руке. Мне показалось, он прошипел — «холуй». Но Валет не издал ни звука. Молча, исподлобья недобро глядел на следователя, явно не собираясь отвечать на вопросы.

Достав из кармана распечатанную пачку «Кэмела», Шелест протянул ее Вышневцу. Тот вскинулся. Недоверчиво, сомневаясь в искренности офицера, взял сигарету, с наслаждением затянулся ароматным дымком и как-то сразу обмяк.

— Вот что, Георгий, давай-ка просто поначалу порассуждаем, — предложил капитан. — Все твои прежние показания у меня есть, можешь не повторяться. Что тебя ждет за убийство товарища и дезертирство, тоже знаешь. Как и то, что чистосердечное признание облегчит наказание. Так?

— Я все сказал, больше не намерен, — хмыкнул Валет.

— Слыхал. Но меня интересует другое, — возразил Шелест.

— Небось, откуда у солдата появилось оружие? — осклабился Валет.

— И это, и еще многое другое. Но прежде чем ты ответишь на мои вопросы или не ответишь, — протестующе поднял руку капитан, видя, что Жорка намерен сразу отмести всякие «если», — послушай. Насколько мне известно, у тебя в поселке Листвяном живут мать, сестры и прочие родственники.

— Какое это имеет значение? — набычился Валет.

— Большое. Если тебя приговорят к длительному сроку заключения, как они к этому отнесутся?.. Правильно, переживать будут, немало слез прольют. Ты у них единственный сын и брат.