Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 1088

Под утро из леса вернулась разведка, чудом оставшаяся в живых. Там, в лесу, оставшись по вине одного разгильдяя без связи и приборов ночного видения, разведчики до глубокой ночи отлеживались в кустарнике, боясь шевельнуться, а по лесу, буквально в десятке метров, шарились «духи», переметнувшиеся в другой район.

Связисту, не зарядившему аккумуляторы, тут же, на окраине, набили морду, чему он не слишком огорчился, справедливо посчитав, что набитая своими морда — это не отрезанная «чехами» голова…

В этот день в Бамуте заработала баня. Тот, кто мерз до бесчувствия ночью в засаде, кто глотал взбитую пыль, кто брел по грязевому руслу оврага, скользя и падая, кто спал среди разбитых стен под дождем, тот знает, какое это счастье — баня!

Организовал ее невысокий бородатый доктор бригады.

Доктор был родом из Донецкой области, чем сразу стал мне симпатичен в силу некоторых личных обстоятельств. Но вдвойне симпатичен он стал, когда выяснилось, что во дворе полуразбитого дома, где расположилась «медицина», не просто баня, а баня с парилкой!

В небольшом кирпичном сарайчике кипела на стальной печке вода в котле, сама печь, полузасыпанная булыжником, буквально дышала жаром. Со всех окрестных домов сюда стащили тазы, шайки, баки, бидоны. На веники пошли ветви дуба, росшего неподалеку.

То нэ пэрэдаты! — як кажут на Украине. Горячий сырой жар выдавливал из тела промозглую ночную выстуженность, ласкал, разминал избитые усталые ноги. Выметал из души страх и запредельное напряжение прошедшей ночи. Баня — праздник. Баня — лекарство. Баня — наслаждение. И когда наконец-то растершись полотенцем до особого скрипа отмытой кожи, мы вывалили на улицу, Бамут стал иным.

Он больше не был чеченской твердыней, вражеской крепостью. Он вдруг стал нашим — близким, родным, русским. В нем было солнечно, тепло и спокойно. И хотя то и дело рвались где-то за окраинами снаряды, перестреливались с кем-то «блоки», здесь, в чеченском Бамуте, наступило обычное русское воскресенье.

Потом мы долго-долго пили духовитый с костра чай, разморенно откинувшись на спинки стульев, притащенных откуда-то солдатами. Жмурились на солнце, подставляя ему свои белые, незагорелые тела. Говорили ни о чем и обо всем сразу.

А вечером, собравшись во дворе, где жили разведчики, уже водкой, по-православному, поминали павших, пили за победу, за нас, за Россию.

В это воскресенье Бамут стал русским…

…Моздок был перекрыт наглухо. Сотни солдат и офицеров бесцельно слонялись вокруг КП авиации в надежде на «борт». Но тщетно. Самолеты не летали. Потому как в Чечню прилетел «сам».

Часа в четыре из дверей КП вышел один из пилотов и, глубоко затянувшись сигаретой, посмотрел на толпу, а потом сообщил:

— Ну что, новость слышали? Конец войне. Нам запретили вести какие-либо боевые действия. Перемирие. Переговоры. Мать их…

Толпа заволновалась, как встревоженный муравейник.

— Опять будет как прошлым летом, — горячился пехотный подполковник. — Кому перемирие сейчас нужно? Нам? Да мы их только-только баз основных лишили, гонять начали. И — на тебе — мир! Сейчас опять дадут «духам» передышку, те переформируются, отлежатся, отъедятся, перевооружатся — и начнут по новой.

Такого удара в спину армия не знала давно. Разгромленным, рассеянным дудаевским бандам был подарен мир. У армии в очередной раз украли победу…

…Мне снится эта война. Снятся эти горы. В душной московской квартире во снах ко мне приходят люди, которые остались там. Их улыбки, их рукопожатия. Их тяжелая святая солдатская работа.

Я не знаю, почему меня тянет туда. Может быть, потому, что в липком клейстере нынешней жизни, с ее обманами, изменами, властью денег и подлости, они там настоящие, истинные в своей ирреальной, кровавой и страшной действительности. Там тяжело и опасно, но там меня никогда не предаст «Гюрза», разделит последнюю банку тушенки Игорек. Мне всегда найдет спальник комбат Крым, а случись что — вытащит на себе Костя Питерский.

И, чудом оставшись в живых, вернувшись в Москву, зарекшись надолго от этих поездок, ночью во сне я опять иду бамутской улицей в цепи разведчиков «бешеной» 166-й бригады. И, проснувшись утром, вдруг понимаю, что обязательно вернусь туда, к ним. Не могу не вернуться…

Расстрел

…Грузились спешно. Потому как проспали подъем и вылезли из палатки, когда уже в других торопливо добивали сухпай — завтракали.

С утра броня БМП была как инеем покрыта ледяным потом росы и отдавала в тело какой-то холодной дрожью в плечах и лопатках. Привычная, ставшая родной за эти месяцы машина вдруг показалось чужой, холодной, мертвой. И, торопливо отогнав это чувство, как-то даже виновато я забрасывал в дверцы десантного люка спальники, подушки, сумки и рюкзаки. Но память смертного холода мертвой машины не уходила, жила в пальцах, в спине, под сердцем. Тревожно теснило грудь необъяснимой тоской.

На завтрак времени уже не было, и, наскоро расковыряв банку тушенки, народ полез на броню.

Бээмпэшка на марше очень похожа на средневековый пиратский челн. Горбатятся рыжие в засохшей корке грязи ящики с боеприпасами, «принайтованные» к башне и служащие дополнительной броней. За башней — сложный рельеф каких-то подушек, снятых автомобильных сиденьев, матрасов. Тут сидит десант. У каждого свое привычное место, своя излюбленная для многочасовой езды поза. Впереди, перед башней, места командиров. Первый класс. Под спиной — удобный наклон башни. Под мышкой — ствол пушки. Ноги лежат на ребристом стальном листе, под которым укрыт движок.

Сходство с пиратским кораблем дополняют стремительные «корабельные» обводы БМП. Ее острый, как нос корабля, лобовой лист брони. Торчащие в разные стороны стволы оружия десанта, антенны, ящики, брезент. И над всем этим в небе трепещет привязанный к кончику антенны алый флаг — снятый по случаю с пионерского горна, найденного в одном из разбитых домов на окраине Грозного.

Рота уходит на сопровождение колонны с топливом и боеприпасами. Штук тридцать «КамАЗов», «ЗИЛов» замерли цепью вдоль дороги. Собравшись кучками тут и там, курили водители. Бээмпэшки, как сторожевые псы, сновали вдоль колонны, встраивались в нее, согласно замыслу высокого, мослатого подполковника — старшего колонны. Пыхали сизым соляровым дымом. Замирали в ожидании команды.

Подполковник был сердит и взвинчен:

— Вашу мать, мы уже сорок минут как должны быть в дороге! Где танк с тралом? Связист, передай этому… чудаку, что если через пять минут он не займет свое место, я его заставлю самого вместо трала впереди бежать. Авианаводчик, где твои «соколы»?

— Сейчас взлетают, но сопровождать могут лишь до предгорья. Низкая облачность, уже с пятисот метров видимость ноль. Туда им никак не залезть.

— На хрена они мне здесь, в долине? Они мне там, в горах, нужны. Меня облачность ваша не колышет ни в малейшей степени. Ты меня понял? Так и передай своим, пусть хоть на брюхе ползают, но чтобы прикрывали до конечной точки.

Авианаводчик лишь пожал плечами.

Подполковник был зампотылом того полка, куда, собственно, и шла колонна. Судя по всему, нраву он был нелегкого, чапаевец — называют таких в войсках.

— Где ротный сопровождения? Так, капитан, слушай сюда. «Коробочки» расставил? Молодец. Я пойду на штабной бээмпэшке в центре. Мой позывной — «сотый», записывай! Авианаводчик — сто третий, ты — сто четвертый. Танкист — сто пятый. «Санитарка» — сто шестая… Если попадем под обстрел — не останавливаться, скорости не снижать. Две последние твои «коробочки» — эвакуаторы. Подбирают водил с подбитых машин, не успевших запрыгнуть на другие. Подбитые грузовики — расстреливай с ходу из пушек и сталкивай с дороги. Все «КамАЗы» — со жратвой и шмотками. «ЗИЛы» — с боеприпасами. Уяснил? Давай дуй, ставь своим задачу!

Мимо, густо пыхтя соляровым чадом, прополз в голову колонны танк, держа перед собой тяжелую, всклокоченную «бороду» минного трала.