Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 1115

Саперы решили попробовать.

Они смогли снять основную мину, разрядить почти все ловушки, кроме одной, той, которая взорвалась прямо в руках сапера.

Здесь, в госпитале, хирурги сделали почти невозможное — из остатков раздробленных костей и мышц сформировали новые пальцы. Всего по два на руку, но даже это — медицинское чудо. С ними парень уже не беспомощный калека, который даже ширинку без посторонней помощи расстегнуть не сможет…

Крепыш с аппаратом Илизарова — десантник. Был ранен снайпером при одной из зачисток.

Худенький, без ноги — его БТР четыре месяца назад подорвался в Грозном на мощном фугасе…

Все они попали сюда после целой череды медсанбатов и прифронтовых госпиталей, где врачи боролись за их жизни, вытаскивали из шока, выполняли первые, самые необходимые операции. И здесь, в госпитале, специалисты высочайшего класса зачастую фактически заново формируют их тела, пытаясь вырвать их у инвалидности, увечности…

…В Истории Великой Отечественной войны прочитал, что войну выиграли раненые и солдаты 1895–1890 года рождения…

Врачи.

Технологи госпиталя. У каждого свой путь к госпиталю. Редко у кого сразу со студенческой скамьи, из ординатуры. У большинства через десятки гарнизонов, дальних «точек», батальонные и полковые санчасти. У многих за спиной раскаленные госпитальные модули и палатки Афганистана. Десятки выходов на «боевые», где часто приходилось резать, сшивать, обезболивать, интубировать прямо под огнем душманов. Где некоторые сами, поймав душманскую пулю или осколок, теряя сознание от боли, еще успевали вколоть раненому бойцу промедол и последним движением гаснущего сознания зажать кровотечение резиновой удавкой жгута…

Здесь по возрасту врачей можно почти безошибочно определить, кому какая война досталась.

Капитаны и майоры — те почти сплошь «чеченцы». У каждого по нескольку командировок на горящий Кавказ.

Кто чуть постарше уже — помнят Карабахские засады, разрушенный землетрясением Спитак, жару июльских Бендер и Абхазский зной.

Ну а те, кому за сорок, начинали еще с Афгана, Эфиопии, Никарагуа, Сирии…

Есть вообще экзотические персонажи. Один из реаниматологов несколько лет отслужил во вьетнамских джунглях, другой хирург больше пяти лет работал в Африканской сельве.

«Я на неграх так руку набил, как ни на одних морских свинках в институте не получится!» — мрачно шутит он. Его действительно считают одним из лучших хирургов. В Африке местные прозвали его «чудо-доктор»…

Вот этот огромный совокупный врачебный опыт и есть главная «технология» госпиталя, его ноу-хау. В нем накоплен уникальный опыт лечения любых, самых разных и экзотических болезней, травм, ранений и поражений. Именно поэтому даже новорусские олигархи и министры, которым доступны любые самые фешенебельные клиники Америки, Германии, Швеции, Японии, предпочитают в серьезных случаях ложиться сюда, в госпиталь.

Здесь лечил свою изъеденную гепатитом печень Березовский. Здесь почти с того света вернули Кобзона. В коридорах Госпиталя видели и Татьяну Дьяченко, и Кокошина, и Чубайса, и еще десятки разных министров, депутатов, банкиров и олигархов…

Но я бы сказал неправду, если бы попытался представить госпиталь этаким оазисом без забот и проблем. Нет. Скорее он напоминает крепость в осаде. Госпиталь, как и всю нынешнюю российскую медицину, осаждает нужда, разруха и безденежье.

Врач получает мизерную зарплату. Медсестры еще меньше. При этом на них лежит самая тяжелая и грязная работа. В тех же хирургических отделениях медсестра должна за смену сделать сотни уколов, десятки перевязок, обеспечить подготовку больных к плановым операциям, прием послеоперационных больных. Это почти каторжный труд.

А кроме этого еще суточные дежурства, когда на всю ночь медсестра с дежурным врачом остаются одни на целое отделение, где десятки лежачих и тяжелых послеоперационных больных.

Не зря шутят, что опытная хирургическая медсестра — это еще не врач, но уже не фельдшер.

Поэтому в той же частной стоматологии сестер с опытом работы в хирургических и реанимационных отделениях расхватывают «с руками» и платят на порядок выше.

Зарплата санитарок вообще крохотная. Поэтому текучка медсестер и санитарок огромна. И хотя командование госпиталя старается организовать гибкую систему выплат, установить разнообразные надбавки, но все равно некомплект младшего медперсонала велик…

Поэтому с каждым годом госпиталь вынужден выделять все больше своих мощностей на «платную» медицину. Сегодня лечь в еще недавно совершенно закрытый для посторонних госпиталь может любой, у кого есть деньги.

Поступления от «коммерческой программы» позволяют госпиталю закупать новое оборудование, вести ремонт своего обширного хозяйства, поддерживать и облагораживать территорию. Но исподволь с «коммерциализацией» в госпиталь начинает проникать и поразившая и теперь уже почти уничтожившая всю гражданскую медицину болезнь — безразличие к обычному больному человеку. Ведь что там говорить, внимание «коммерческим» больным уделяется особое. Поэтому многие, раньше легкодоступные всем восстанавливающие и оздоравливающие процедуры в той же физиотерапии сегодня для «обычных» больных постепенно становятся «дефицитны».

Пока, к счастью, только в физиотерапии…

Вечером в кафе собирается все та же компания. Ребята беззаботно пьют пиво, хрустят сухариками. Отставлены в сторону, убраны от глаз подальше костыли. Смеются девчонки, ластятся к парням. Из хриплых динамиков опять кто-то кого-то призывает куда-то увезти…

…А я, глядя на этих ребят, вдруг понял, что они и есть главный символ сегодняшней нашей России.

Исстрадавшиеся, искалеченные за нее, еще толком не понимающие, что с ними произошло, но веселые, азартные, ловко хватающие страшными «клешнями» кружки с пивом, рвущие ловко зубами и одной уцелевшей рукой воблу, которая еще два месяца назад там, в горах, казалась редчайшим деликатесом — они символ. Символ русской жизни, пробивающейся сквозь любые изломы и каменья, приспосабливающейся к любым самым суровым условиям и, несмотря ни на что, верящей в лучшее, тянущейся к свету, к солнцу.

И еще я понял, что эти ребята — главный пробный камень всех сегодняшних дел и обещаний новых наших правителей. Забудут они об этих ребятах, вышвырнут их из жизни, сольют в свои золотые гальюны, как десятки тысяч бывших до них «афганцев», «карабахцев», «абхазцев», тех, еще первых «чеченцев» — и грош цена всему тому новому, о чем убежденно говорят эти самые правители.

— А я, как выпишусь, поеду к брату во Владик. Опять пойду матросом на траулер, — рассказывал подружке десантник. — Поедешь со мной?

Девчонка смеется и прячет лицо у того на шее. В глазах недоверчивый азарт. А вдруг действительно позовет?..

Они верят, что жизнь только начинается…

Обычный герой

Вовку Салимова разбудил знакомый рев движков. Прямо над казармой прохлопала лопастями и ушла куда-то в сторону гор вертушка. Он открыл глаза и еще какое-то время прислушивался к тающему вдали гулу. Потом приподнялся на локте. Прямо у головы на столе громоздились оставшиеся с вечера пустые бутылки, початые консервы, засохший хлеб и прочая снедь, способная поднять вечернее настроение компании фронтовых офицеров. Вовка пошарил рукой по столу и, найдя пластик бутыля с минералкой, жадно приник к горлышку губами. Притушив характерную утреннюю жажду, он откинулся на подушку и заложил руки за голову.

Хорошо!!!

Еще вчера в это время он был в воздухе. Нарезал виражи под облачностью, выискивая в разрывах облаков проход через хребет. И, наконец найдя его, буквально юркнул в стремительно затягивающееся туманом «окно». Прошел в десятке метров над склоном хребта, успел проскочить теснину скал и в уже густеющей облачности соскользнул в узкую горную долину, где вертушку ждали на полковой площадке тяжелораненые солдаты из подорвавшегося на горной дороге «броника». Едва колеса вдавились в жирный горный чернозем, как хлынул дождь. Плафон — позывной местного авианаводчика — только руками развел. Видимость упала почти до нуля. Но это уже было не важно. Взлететь он мог при любой погоде и даже с закрытыми глазами…