Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 1118

— Володя, ты как? — услышал он голос ведомого.

— Собираю людей! Скоро буду взлетать. Что у тебя?

— Наседают! Дырявят как шумовку. Володя, побыстрее! «Чечи» совсем близко от тебя. Повторяю. «Чечи» сов… — голос ведущего вдруг оборвался. Очередная пуля разбила станцию.

А за спиной уже гремели в салоне карабкающиеся туда десантники. Он почувствовал, как осела под их весом «вертушка». За бортом мимо кабины, к дверям, на руках протащили солдатика с залитым кровью лицом, потом еще кого-то на плащ-палатке.

Неожиданно он почувствовал, как что-то зло и сильно куснуло левое запястье. Инстинктивно отдернул руку, поднес ладонь к лицу. В запястье впился развороченный, распоротый корпус от часов. Пуля попала в циферблат и, срикошетив, вмялась в приборную доску.

— Все, командир! Все на борту! Взлетаем! — услышал он сквозь рев движков крик борттехника над собой.

— Точно все? Сколько человек?

— Все! Даже «двухсотых» вытащили! Тридцать один человек!

«С нами тридцать три!» — обожгло сознание. А максимальный допуск — двадцать. Перегруз почти в два раза…

Но времени на размышление уже не оставалось. В салоне загрохотали автоматы десантников, бивших по опушке. Счет шел на секунды.

И отжав вверх, до максимала «руды» — рычаги управления двигателями, он поймал знакомый миг «подхвата», когда пришпоренная форсажной мощью вертушка буквально вздыбилась — потянул рычаг общего шага на себя, плавно отдавая ручку, гася правой педалью поворотный «инстинкт» винта.

Давай, родимая! Тяни, голубушка!

«Восьмерка» пошла крупной дрожью, пытаясь изо всех своих стальных и реактивных сил выполнить волю человека. И она смогла! На полном запределе сил и мощи колеса вырвались из жирного чернозема склона. И, рубя винтом верхушки деревьев, ломая ветки балками подвески, «вертушка» буквально проломилась сквозь чащу в небо.

— Ух ты моя хорошая! Миленька ты моя! — почти кричал он, выдавливая из души, из сердца страшное напряжение прошедших минут.

Пробив облака, к нему пристроился ведомый.

«Жив Колька!» — Радость теплом окатила сердце.

Но вид у них обоих был не лучший. Связь разбита, половина приборов не действует, тут и там из обшивки торчат заусеницы пробоин.

За Кузнецовым к тому же тянулся легкий копотный след. Но главное — живы! Теперь только бы побыстрее Терек перевалить.

…За Тереком копоть за Кузнецовым стала гуще. Салимов то и дело озабоченно оглядывался на ведомого. Дотянет ли? Неожиданно далеко внизу замелькали характерные «бруски» боевой техники и зеленые квадраты палаток.

Наши. И «вертушка» Кузнецова тут же начала снижаться. «Значит, здорово его зацепили!» — понял Вовка. «Пошел на вынужденную». Но проводить его до земли он уже не мог. Топлива хватало точно до моздокской полосы…

Уже на земле, заглушив движки, он вдруг вспомнил о времени.

— Сколько же мы там просидели? — спросил он «штурманца».

— Двадцать две минуты, Магомедыч. Двадцать две минуты…

…Вечером Вовку вызвали на доклад к «энгэша». Квашнин захотел лично увидеть летчика, вытащившего группу буквально с того света. И Салимов подчеркнуто корректно и спокойно докладывал обстоятельства вылета.

— …Вышли в район падения… Обнаружили визуально… Снизился… высадил десант… Принял решение ждать…

И хотя острое обоняние давно уже равнодушного к алкоголю «энгэша» улавливало характерное амбре лучшего русского «антишока», грозный и непримиримый к этой слабости Квашнин словно бы и не замечал «замаслянившихся» веселых глаз Вовки…

— На вертолете Салимова насчитали сорок две пробоины. У Кузнецова шестьдесят четыре. Он сел на вынужденную в мотострелковом полку у Червленой, — услужливо подсказал «энгэша» командующий авиацией группировки.

— Представляйте к герою! — коротко подытожил Квашнин. — Завтра же представление мне на стол! Спасибо тебе, майор! Огромное человеческое спасибо!

…Бородатый чиновник, один из тех, что часто мелькает по телевидению за спиной президента, долго и въедливо расспрашивал об обстоятельствах полета, что-то записывал, внимательно вчитывался в анкету и представление. Наконец поднял голову.

— Ну что ж, мне кажется, что вы вполне достойны высокого звания Героя России. В ближайшие дни ваши документы будут на столе у президента. Может быть, вы хотите что-то уточнить, узнать?

— Хочу.

Брови рыжебородого удивленно вскинулись.

— Я не один был в воздухе. Меня прикрывал мой ведомый, капитан Кузнецов. Без него бы ничего не получилось. Погибли бы все. Считаю, что он безусловно заслужил звание героя. И дать одному мне звезду будет не справедливо.

Рыжебородый аккуратно закрыл папку с документами Салимова.

— Странно. Каждый второй из тех, кого представляют к званию героя и с кем мы беседуем, почему-то просит еще за кого-то.

— Что же тут странного? — вздохнул Салимов. — Война на всех одна, и один в поле не воин…

Генерал

Писать о генерал-полковнике Виталии Егоровиче Павлове трудно. Трудно потому, что масштаб его личности, его мощь требуют очень точных слов. Слов, чуждых экзальтации, восторгов, но вместе с тем понятных и значимых потому, что вся жизнь генерала Павлова — это яркая вспышка, полет, подвиг. За спиной тридцать семь лет службы, две войны. Афганская и чеченская. И на каждой его имя было легендарным, в каждую он вписал свою страницу. В Афганистане полковник Павлов — один из лучших командиров полков, лично совершивший шестьсот семьдесят боевых вылетов, потерявший за полтора года боев всего три вертолета, удостоенный за эту войну звания Героя Советского Союза. В Чечне генерал-полковник Павлов, командующий авиацией сухопутных войск, когда того требовала обстановка, сам поднимал вертолет в небо и пробивался сквозь густую облачность и горы к передовым батальонам, вывозил раненых.

У вертолетчиков его фамилия так же легендарна, как фамилия Маргелов у десантников или Варенников у пехотинцев.

Среди развала и тлена, в который медленно погружается Россия, уже нет опоры на казавшиеся незыблемыми столпы государства. Армию, госбезопасность, милицию, суд. Все обветшало, все до трухлявости источено челюстями разрушителей. И только некоторые люди, личности противостоят этим термитам. Сохраняют и сберегают то немногое, что еще осталось. На этом сопротивлении держится сегодня Россия. Именно эти люди герои нашего времени. Генерал-полковник Виталий Павлов один из них.

Первым самолетом, который он увидел в своей жизни, был «кукурузник» «По-2», пролетавший изредка над его городком Трубчевском, что на Брянщине. Было ему тогда что-то около пяти лет. А вот поезд вблизи он увидел только в шестнадцать, когда отправился на нем к брату под Куйбышев устраиваться на завод. «Так что с авиацией я познакомился раньше всего», — шутит он теперь. Потом был завод. Школа рабочей молодежи, в которой закончил десятилетку. Походы к аэродрому «Звезда» сызранекого летного училища. Интерес к авиации, увлечение и, наконец, решение поступать «на летчика».

Их курс был первым, кого набрали и обучали по программе вертолетчиков. До этого все начинали с самолетов. Вертолет тогда был чем-то очень экзотическим и пугающим, как летающая тарелка. Только-только в серию пошли самые первые советские образцы «Ми-1», «Ми-4». «Самолетчики» сторонились нового летающего детища, называя его «летающим огурцом на карандаше».

Поэтому долгое время отношение к вертолету в нашей армии было, мягко говоря, прохладным. Даже вертолетные училища долгое время приравнивались к среднеспециальным. Все в корне изменилось после корейской войны, где американцы массово применяли вертолеты для перевозки грузов в труднодоступную местность, высадки десантов, эвакуации раненых и попавших в окружение. Именно там впервые проявилось главное преимущество вертолета — возможность летать в труднодоступной местности, взлетать и садиться на любые клочки поверхности.

После корейской войны нашим командованием были сделаны соответствующие выводы и в Советской армии появились вертолетные эскадрильи. А после арабо-израильских войн — вертолеты огневой поддержки.