Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 192

Тайд, начальник нашего РОВДа, старый седой полковник с громадным животом, каждое утро, выгоняя личный состав на улицы, переживает за судьбу Грозного:

— В городе обстановка очень осложнилась. Всех до единого на улицы выставить! Вы, смотрите там, по двое, по трое не стойте, строго по одному…

Между нами свое прозвище «Тайд» начальник получил в честь знаменитого стирального порошка, который и отбеливает, и отстирывает, и чего только не делает. Излюбленными выступлениями Тайда были постоянные угрозы в наш адрес:

— Я вас выведу на чистую воду! Я вас так ототру, что мама родная не узнает! Людей из вас сделаю вот этими руками!..

Торчать здесь нам до 19.00. Ни завтрак, ни обед ни для кого не предусмотрены.

Недалеко от меня стоит 31-й блокпост Приморского ОМОНа.

Всю ночь лил дождь, и трава, влажная и тяжелая, выгоняет меня из зелени обочины к краю дороги. Подходит скучающий Ахиллес. Какое-то время мы стоим на бетонной полосе и пинаем мелкие камешки. Новый день быстро разгорается, становится жарко. Мы, прячась под деревом от посторонних глаз, сидим на толстой, нагретой солнцем трубе.

Не зная, чем убить время, мы начинаем сплетничать и рассуждаем о возвращении домой, до которого каждому еще больше полугода. Невыразимо пустое, сверкающее небо висит над головами.

В обед мы покупаем две палки колбасы, булку хлеба и два литра молока.

Измотанные третьим днем такой сидячей пытки, ничуть не заботясь о своей безопасности, подставив спины пешеходной дорожке, по которой изредка ходят люди, мы слепо глядим перед собой и клюем носом. Я падаю с трубы и измазываю в зелени оба колена.

К вечеру меня и Ахиллеса забирают с поста чеченцы.

В отделе Тайд клятвенно обещает, что сегодня был последний день бессмысленного стояния.

13 мая 2004 года. Четверг

Прибывший из комендатуры на утренний развод майор Перекур, тот самый, что так неудачно на прошлой неделе приглашал нас на зачистку, просит у Тайда двух сотрудников для проверки больниц района на предмет обращения кого-либо с огнестрельными ранениями. Начальник тыкает пальцем на меня и чеченца-гаишника.

В течение двух коротких часов мы объезжаем все пять больниц района, где находим лишь два адреса без имен и фамилий, откуда обращались с огнестрельными ранениями. Перекур старательно переписывает обе строчки в свой блокнот и тут же передает их по рации в штаб комендатуры. Остальное — уже не наша забота. Дело сделано, можно расслабиться.

Пока мы ездили по больницам, внезапно куда-то пропал гаишник. И вот его машина пересекает нам дорогу уже у самой комендатуры. Довольный, он открывает заднюю дверцу и представляет нам двух видавших виды девиц тридцатилетнего возраста. У одной нет передних зубов. Профессиональный признак.

В одном из опустевших дворов, разложив на траве хлеб и маринованные огурцы, гаишник с Перекуром осушают бутылку водки. Дамы, обойденные нашим вниманием, просят налить и им. Одна спрашивает меня, почему не пью. Не собираясь вдаваться в подробности, что пью раз-два в год и до поросячьего визга, я говорю ей, мол, болен неизвестной венерической болезнью, а сейчас лечусь. Мужики быстро понимают шутку и тихо хихикают, глядя, как «зубатая» отодвигается от меня на безопасное расстояние.

Сочная зелень майских садов бухнет над нами своими спелыми соками. Она обматывает листьями и поднимающимися от земли лианами гнилые провалы заборов, упавшие стены домов. Невообразимый хаос царит в этих дворах, и кажется, что слепое, жестокое равнодушие смерти капает в пропитанный молчанием воздух. Вчера здесь была война.

Водка заканчивается, и гаишник отвозит меня в отдел, а Перегара в комендатуру. Общий уговор — сейчас перерыв на обед, после которого якобы будем работать еще весь день.

В отделе я скромно закрываюсь в своей комнатенке на четверых человек, выпиваю вчерашний суп и, раздевшись до трусов, ложусь спать.

Пришедший со двора русский участковый Сквозняк, сорокалетний мужик, получивший свою кличку из-за привычки без стука открывать любую дверь, участливо меня спрашивает:

— Сколько за сегодня убил боевиков?

Оторвав лицо от подушки, я оправдываюсь:

— Да ни одного… Некогда было…

Сквозняк приставляет к стене автомат, садится на кровать:

— Напрасно. По плану сегодня надо было двух. Стыдно.

В феврале по приезду в этот отдел, в день, когда я впервые вышел здесь на работу, мне пришлось лицезреть утреннюю планерку своего нового начальника, чеченца Тамерлана. Тот, давясь от собственной хрипы, срывая голос, орал на нас:

— Чтобы сегодня каждый участковый к вечеру задержал и обезоружил бандгруппу на своем участке, иначе можете не приходить с работы!

Слабое подобие большого беспокойства закралось тогда в мое мятежное сердце. А рассуждал я примерно так: если каждый день я буду задерживать и обезоруживать по бандгруппе, то вряд ли проживу здесь и неделю. Это и то тот максимум, на который совсем не приходится рассчитывать.

Вечером перед подведением итогов работы, я настойчиво спрашивал местных чеченских участковых, обезвредили ли они хотя бы одну бандгруппу, на что те только смеялись и советовали не принимать слова Тамерлана близко к сердцу.

14 мая 2004 года. Пятница

Гроза нового рабочего дня обходит меня стороной. Ни на какой блокпост, ни куда-то еще не направляют. Я собираюсь немного покрутиться во дворе для видимости собственной занятости, после чего исчезнуть под простынями своей кровати. Но в мои планы вмешивается заместитель Тамерлана Рамзес Безобразный, личность которого заслуживает более подробного описания.

Появился он у нас в начале марта откуда-то из Калмыкии, по национальности чеченец. С первого же дня Безобразный начал пить из нас кровь. Только за два месяца пребывания Рамзес успел нахватать себе сразу несколько поганых кличек: Дымоход (всегда грязный), Чумаход (потому же поводу), Карлсон (внешнее физическое сходство: толст, короткорук, коротконог) и, наконец, Рамзес (в честь одного египетского фараона, любителя строить пирамиды, чем, по прочным слухам, занимался в свое время в Калмыкии и наш герой) Безобразный — коронная погремуха, придуманная Ахиллесом, а затем распространенная мною по всему отделу. За Безобразного Рамзес всегда злился, и каждый раз пытался выявить, кто же назвал его таким неуклюжим именем. А однажды перед строем решил доискаться правды:

— Пусть он, если это мужик, выйдет перед строем и всем скажет: «Это я назвал тебя Безобразным!»

Говорил он по-чеченски, и я понял только то, что Дымоход сильно чем-то возмущен, на что стал тыкать в спины местным, пытаясь дознаться, о чем это Безобразный так разоряется. Но те со смехом цыкали на меня и обещали все рассказать после. Рамзес ушел, а чеченцы продолжали смеяться, показывая на меня пальцами:

— Про тебя спрашивал! Говорит: если бы мужик был, вышел!

И все-таки само слово «Безобразный» прилипло к нему не столько из-за внешности, сколько от отвратительного, пещерного воспитания. То ли родители его были какими-то дикими троллями, то ли в детстве его украли киплинговские обезьяны, никому точно не известно. Умывался и просто мыл руки Безобразный только по большим праздникам, а потому смердело от него, что от бездомного пса. Весь заляпанный разными темными делами, пятно на пятне, что и пробу ставить некуда, толстая, тупая, неуправляемая свинья, которая, как говорится, и ноги на стол… Рамзес не умел ничего, кроме как жрать, всегда за троих, всегда за чужой счет и по нескольку раз в день, «давать газу», не выходя из-за стола, плеваться, где ни попадя, сморкаться там же, мусорить семечками, коими были всегда набиты его засаленные карманы, почесываться во всех местах большого немытого тела и в больной своей фантазии выдумывать виртуальные идеи об организации милицейской нашей работы, а более того, пытаться воплотить их в жизнь. Он с кем-то постоянно договаривался за нашими спинами, с кем-то снюхивался, кого-то обманывал, по летучим слухам был в свое время первым взяточником в степных городах Калмыкии. За столь короткое время он сумел поразить весь отдел неумением работать и неуемной жадностью, какая проявлялась у него в любых мелочах.