Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 219

В 21.30 на связь с отделом выходят и сами боевики. В открытом эфире они несколько раз предлагают сложить нам оружие и сдаться. Лом, проверяя посты, бегает с рацией по заднему двору, постоянно спрашивая: «Что вы хотите?» и «Давайте договоримся». На радость Лому и другим чеченцам, что напряженно слушают эфир, за эти полгода я не научился понимать в их трудном языке ни одного ключевого слова, кроме «Аллах акбар!» и «Салам алейкум!», а потому-то, смотря на суетящегося дежурного, могу только догадываться, о чем он там шипит в рацию и что именно спрашивают боевики. Неугасимое желание дорваться до недоступного мне эфира тащит меня к стоящему у крайней бойницы Гарпии. Он переводит мне весь короткий разговор последних минут, а я, в свою очередь, прошу у него рацию с тайным желанием грязно отматерить боевиков и пригласить их сюда подраться. Но Гарпия, только взглянув на горящее мое лицо, мигом все понимает и тут же сует рацию в карман.

Старого работягу Лома назвать трусом или паникером никак нельзя, скорее, наоборот, из всех четверых дежурных этот самый надежный и способный, единственный, указания которого я буду ответственно исполнять. Лом опытен, побит жизнью, истаскан войной и мудр. Сегодня под его личной ответственностью отдел и жизни людей, возможную гибель которых можно попытаться отсрочить, просто протянув время. Основные силы распущены по домам, помощь непредсказуема в скорости своего появления, бездумных и горячих сорвиголов, как я, здесь единицы, трусы также присутствуют, а рисковать при неполном раскладе Лом не любит.

Похвастав, погрозив скорой расправой притихшему врагу, боевики нехотя освобождают эфир.

Растыканное торчащими по бокам фигурками солдат, под крики общего одобрения, в пасть ворот всовывается срубленное рыло комендантского БТРа. За его длинным холодным телом подпрыгивает старенький БРДМ. Три десятка солдат комендатуры и десяток временщиков рассыпаются по двору.

Чеченцы бесстыжи и бессовестны, упрямо не желают стоять ночью на посту. Как должное, они принимают помощь армии и сводного отряда в обороне скучных стен их отдела. Один за другим, словно тыловые хитрые крысы, разбегаются его защитники, кто в кабинеты спать, а кто, втихаря скользнув за ворота, и по домам. Поглядев на заполненные солдатами посты, где только что стояли чеченцы, медленно уходят и потерявшие совесть контрактники.

У разложенного на заднем дворе костра я со Сквозняком слушаю грустные жизненные повествования измотанных службой людей. Командир взвода сует в руки первогодку пустую свою фляжку, приказывает собрать во взводе остальные. Через минуту в сторону водовозки шагает колокольня, звоном металла заполняющая все уголки отдела. Командир потягивается, выхватывает из костра уголек, прикуривает:

— Чем больше шума, тем спокойнее будем спать.

Большое фиолетовое небо, с будто проковырянными дырами ярких звезд, вздыхает над нашими головами. По его волнистым краям, тонким и косо оборванным, ползают зеленые полосы далекого рассвета. Сноп горящего тепла вздымается над костром и, пуская в темноту конфетти искр, на миг рассеивает стоящий за спинами мрак. Сотканная из человеческих голосов, из лязга стволов и обрывков сна, ночь крадется к открытым дверям нашего печального дома. Худой, с обветшалыми стенами, с выбитыми рамами окон, прогнувшийся от дождей и ненастий, под дырявой, много раз латанной крышей стоит наш общий дом войны. Он необъятен и огромен. По углям его давно сгоревшего крыльца, по земляному его полу ходят огрубевшие от равнодушия и бед люди, ползают бесконечные колонны техники, загораются и гаснут свирепые бои, гибнут сильные, крепкие мужчины, слабые, нежные женщины, умирают беззащитные дети, в подвалах его, не выдерживая истязаний, кончают жизнь самоубийством пленные наши товарищи… За холодным двором этого дома, в далекой России, обезумев от горя, качаются длинные похоронные процессии, льются неостановимые соленые слезы, все сильнее и упрямее копаются в земле могильщики.

Отстояв свои положенные часы, бросая остывающий костер, мы со Сквозняком уходим в общагу.

Молочный туман утра путается в чреве недвижимых улиц.

Оседлав покрытую влагой росы броню обеих машин, без лишнего шума уходят комендачи. Уставшие, простоявшие полночи на постах солдаты кивают в такт общей тряске. Сегодня им вряд ли предстоит еще спать.

На утреннем построении Тайд благодарит всех ночевавших за проявленное мужество, не наказывает сбежавших трусов и на всякий случай отбирает у нас выданный ночью боекомплект.

Позавтракав и переодевшись из милицейской синтетики в легкий хлопковый камуфляж, я заступаю на 26-й блокпост.

Скучен день до вечера, коли делать нечего. В бредовом, сонном состоянии, не отрывая спину от кроватной сетки «кукушки», на протяжении дня я слабо ненавижу этот блокпост.

Считая часы по нарастающей жаре и температуре жестяной крыши, которая гонит волны своего тепла вовсе не вверх, а вниз, я перетаскиваю из глубин памяти давно истертые картины прошлого лета. Зеленые аллеи Барнаула нежно тянутся ко мне, переваливаются через набитые песком мешки бойницы, вытягивают меня на свои ровные асфальты улиц. Барнаул! Город, где так много было оставлено, прожито и пережито! Город, в который я всегда возвращался после каждой своей войны, который так непередаваемо люблю!

Я разменял его на ободранный, кровожадный Грозный, что в темноте своих стреляющих ночей, парах гнилого утреннего тумана, сквозь слепящее солнце южных дней не дает рассмотреть дорогу назад. Дорогу, которая никогда не будет проложена. Не я ли перед возвращением сюда был убежден, что назад дороги нет, а могилы уже разрыты? Могилы, которые я собирался рыть для других, может превратиться в собственную.

Мне снится Барнаул.

Вечер. Что-то лезет мне в ноздри, прилипает к уголкам рта. Это сыплющийся из мешков песок. Проведя ладонью, я смахиваю на пол его тонкий слой. Напряженно, частыми ударами бьет артиллерия Пыльного. Легонько, чуть заметно вздрагивает блокпост, из рваных, скосившихся набок мешков с каждым ударом вытекает блестящая струйка песка.

После ужина в ОМОНе, оставив двум пэпсам достаточно времени съездить домой, я остаюсь на блоке один.

Приехавшие сегодня из десятидневного ингушского горного рейда группы красноярцев и курганцев рассказывают о том, что ингушские ОМОН и СОБР открыто отказываются у себя работать. Испытывают страх либо перед смертью, либо перед предательством. Напавшие на Назрань боевики имели в своих рядах перешедших к ним ингушей, некоторые из которых даже оказались местными сотрудниками силовых структур.

Омоновцы Медуза и Залет привели из своей разведки восемнадцатилетнего пацана. Жил он в сарае, плечи его до крови ремнями стерты. Раны зализывал. Боевика забрали в ФСБ.

26-го июня в районе с. Сержень-Юрт Шалинского района в результате огневого подавления банды в лесном массиве один из минометных снарядов попал в находившийся там жилой дом. От взрыва погибла семья беженцев из четырех человек, за день до этого прибывшая из Ингушетии. Минометную батарею, что так неудачно положила мину, вычислили и установили. На солдат завели уголовное дело.

1 июля 2004 года. Четверг

Втроем с двумя пэпсами, ни на час не выходя на охрану своего приюта, мы до утра спим в блокпосту. Резать нас и брать сегодня в плен — милое дело.

Приезжает смена из Ахиллеса и Червивого. Ахиллес заходит в блок, легонько пинает меня сапогом по подошве. Вынимая из-под кровати автомат и запихивая в штаны выбившийся китель, я бормочу:

— Пост сдал!

Плюхнувшись слоновьей своей массой на просевшую под ним кровать, Ахиллес в блаженстве закрывает глаза и отвечает басом:

— Пост принял!

До обеда, скрашивая свой досуг, я мотаюсь, помогая Воину Шахиду. Мы едем по двум адресам, где он берет объяснения по поводу без вести пропавших подростков, живших здесь когда-то. Нынешние хозяева по обоим адресам заселились сюда уже после второго штурма, имена пропавших им незнакомы. Выплетая из рухнувшей изгороди разросшийся виноград, хозяйка, красивая стройная чеченка, невозмутимо бросает в нашу сторону: