Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 239

Город ждет нападения боевиков. Сегодня мы заткнули собой весь район. Кого только не было на этих постах — ОМОНы, СОБРы, кадыровцы, полк ППС, комендачи, ФСБ, силы постоянных отделов. Поголовные проверки. Проверяют на этих постах даже друг друга.

В Грозненскосельском районе подорвали машину с вояками. Несколько человек погибли.

4 августа 2004 года. Среда. — 5 августа 2004 года. Четверг

В восемь утра меня и Хрона негласный заместитель Рамзеса Вождь отправляет на очередное мероприятие с комендатурой. Около полутора часов мы сидим в беседке во дворе комендатуры, спим, прислонившись к стенкам, и переговариваемся об этом вечном «отправить пораньше, подстраховаться». Наконец выезжаем на пост по Ханкальской улице.

Слева от дороги скучает группа огневого прикрытия, состоящая из четырех красноярских омоновцев. Они сидят у обочины на разбитых стенах и морально нас поддерживают. Иногда выходят на трассу, в чем-нибудь помочь.

Начало дня сырое и прохладное, слабый неприятный ветер тянет унылую свою песнь вдоль загаженных дворов и разбитой, порванной дороги. Грусть наваливается на душу в глубоком своем переживании о бессмысленности очередного дня в этом полумертвом городе. Накрапывает дождь. Мы мокнем под его чистой свежестью, перемешивая ногами, плывущую широкими потоками с обочин на дорогу грязь. По небу ползут тяжелые свинцовые тучи. Сегодня идет проверка самих сотрудников, ловят «оборотней в погонах». На Минутке, куда мы возим для проверки документы всех задержанных, нас самих проверяет местное ФСБ.

В обед омоновцы снимаются с поста, а я с Хроном, втихаря, не попавшись на глаза начальству, просачиваюсь в общежитие. Официально мы задействованы на своем мероприятии до конца дня. Все это время занимает сладкий от усталости сон.

В 18.00 Тайд строит на плацу то, что удалось собрать от отдела.

Вместе с Хроном мы выглядываем из-за шторки окна и потихоньку смеемся, слушая, как начальник обещает всех, не явившихся на построение, отправить в горы пасти баранов. Сбор отдела переносится на два часа позже.

Руководящий построением Рэгс распределяет личный состав по группам, и я попадаю в одну из них на свой 20-й участок. На старом автобусе мы выезжаем к месту предполагаемого ночлега.

Легкий свежий ветер, врываясь в открытые окна автобуса, обдувает наши горячие от бесконечной возни лица. Тяжелая сырость наползает на мир. Деревья хватаются мокрыми густыми ветвями за кабину, стучат о железо, обдают брызгами колючей воды.

Мы едем, из безопасности не зажигая фар. Вскоре, однако, оказывается, что они ко всему прочему сами уже давно не работают. Нас останавливают дважды. Везде проверяют. На удивление всем, с нами едет и Рамзес Безобразный. Он хрипло командует впереди и не показывает, что трусит.

Немного не доезжая до 20-го участка, мы высаживаемся в чистом, залитом водой поле. Рамзес, даже не сказав ничего доброго на прощанье, уезжает вместе с водителем. Все расходятся небольшими группами по четыре-пять человек, стоят на дороге и негромко разговаривают. За обочину никто не заходит, высокая трава насквозь пропитана водой. Не прекращаясь, идет мелкий дождь. Мы с Плюсом отходим и садимся на корточки у обочины. Фигурки людей отчетливо и ясно видны на фоне багрового, от пожара горящих скважин, неба. Зарево отражается в лужах на дороге, пляшет красными отблесками в мутной их воде. С 20-го участка доносится стрельба. Одна за другой в ночную тишину плывут звуки автоматных очередей. Кто и в кого стреляет в нескольких сотнях метров от нас, абсолютно никому не интересно.

Мы разговариваем о самом разном: о стодневной обороне Грозного в Гражданскую войну, о наших командирах, о доме, а кроме того, я объясняю Плюсу преимущество портянок перед носками. Рядом, вытоптав полянку в траве, кто-то ест привезенный с собой арбуз.

Ближе к полуночи за нами возвращается автобус. Водитель приехал один. Через черный потухший город он ведет машину на базу чеченского ОМОНа, где назначен общий сбор. По пути нас останавливают несколько постов. Они высвечивают в ночи свои грязные, прокопченные лица, затем светят в наши, ничуть не отличающиеся от их, и машут руками: проезжайте. Объезжая огромные бетонные коробки и мотки колючей проволоки, уклоняясь от грозных тяжелых бронетранспортеров на перекрестках, мы добираемся до базы ОМОНа.

До особого распоряжения наша группа выдвигается в первый микрорайон города. «До особого» — значит, до утра. Впереди нас, набирая скорость по разбитым дорогам, несется БТР с потушенными огнями. Я, сидя на последнем сиденье, доедаю арбуз.

Недалеко от здания МВД республики располагается и наш пост. С нами милиционеры полка ППС, сотрудники ОСБ, ОМОН и вояки. По рации проходит информация об обстреле кого-то на 20-м участке; нападавшие скрылись, пострадавших нет.

Через наш перекресток раз в полчаса проезжают машины. В большинстве своем в них либо пьяные, либо милиционеры, тоже пьяные. Двоих кадыровцев, усмотрев при проверке у них две неучтенные гранаты, задерживают «до выяснения обстоятельств» оэсбэшники. Но это лишь ширма. И те и другие ненавидят друг друга зачастую больше нас, а потому рады использовать любой предлог, любую мелочь, чтобы показать в чем-то свое превосходство. Кадыровцы пожимают плечами и напрасно пытаются что-то объяснить, мол, не в мирном городе живем. На сторону оэсбэшников встает ОМОН, задержанных разоружают и отправляют на базу последних под усиленным конвоем обоих подразделений. Все это с долгим криком, руганью, бряцанием оружия.

Огромные лужи после прошедшего дождя блестят на асфальте в свете горящих над нами фонарей. Низкое небо больше не обещает дождя, и рвущийся с него на землю ветер окунает нас в свой могильный холод, ледяными руками мертвеца забираясь под отсыревший тяжелый камуфляж. Неудобный, нескладный автомат тянет вниз онемевшее за день плечо. Мы с Плюсом и Гарпией сидим на черном мокром асфальте дороги. Я рассказываю длинные веселые истории о своих похождениях в разные годы в разных городах. Те не могут наслушаться и после окончания одной просят новую.

Так проходит несколько часов. Всем уже не до веселья. Я уныло смотрю на проступающий сквозь листву деревьев свет из одинокого окна изуродованной пятиэтажки. Одинокий свет чужого окна… Что-то далекое и тревожное задевает за сердце… Вспомнил:

— Я один раз, когда еще в Барнауле в ППС ходил, так же стоял у какого-то окна, смотрел на его теплый свет и думал: «Вот люди, живут по-человечески, в уюте, сытости, без суровых командиров, без ночных патрулей, телевизор смотрят… Не знают даже о своем счастье. А я тут под окном шатаюсь по этому проклятому тридцатиградусному морозу! А они?! Они даже и не ведают, как я сейчас замерз… Будто собаку трясет всего… Ну, ничего-ничего, вот пройдет чуть больше года, уволюсь из армии, и буду так же, как они, в тепле, сытости, уюте…» Это был 1998 год, декабрь. Но прошел год, прошел второй, третий… Прошло шесть лет. И ничего не изменилось. Вот так бывает в этой жизни.

Я замолкаю. Еще несколько минут мы сидим молча, а потом будим смену и вповалку падаем на еще теплые сиденья автобуса. В салоне машины дикий холод вовсе не летней кавказской ночи. Сквозь складки натянутого на лицо капюшона противно жужжат комары и лезут своими хлипкими телами в оставленные для дыхания щели.

«Особое распоряжение» поступает уже утром. Полусонные, продрогшие, не удосужившись даже встать со своих мест, мы, лежа, прыгая на кочках, едем в отдел.

Весь сегодняшний день я проспал. Отдел словно вымер, ни одной живой души не бродит по его пустому двору.

Безобразный потерял четыре материала проверки по разбору домов на кирпичи. Нет сомнений, что он сам, мерзавец, измазанный темными делами с кирпичом, втихаря их выкинул или спрятал. А Тайду сказал, что кто-то из участковых украл у него все четыре компромата. После взбучки, полученной от последнего за недогляд за подчиненными, красный как рак, этот негодяй собирает нас и начинает кричать: