Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 241

Кстати, чтобы не забыть, ко всем достижениям Рамзеса следует прибавить и то, что читать и писать он умеет с трудом. Такой вот капитан милиции.

Я занимаю свое рабочее место на кровати и до самого обеда дрыхну. В полдень начальник штаба Капитан Шрэк объявляет план «Крепость». Отцы-командиры вообще последнее время полюбили эту практику и, чуть что, не разобравшись толком в произошедшем, торопятся заткнуть нами посты. На этот раз на 34-м блокпосту краснодарского ОМОНа в пятистах метрах от отдела остановлена машина, в которой боец чеченского ОМОНа перевозил боевика, находящегося в розыске. Был ли этот боевик им задержан или был его знакомым, неизвестно. Чеченец вызвал по рации своих, и те не замедлили приехать. И вот между двумя ОМОНами произошла перестрелка. Пострадавших нет. Боевика доставили в наш РОВД.

За этим многомудрым планом «Крепость» я и наблюдаю с кровати через окно, после чего вновь засыпаю. Ближе к вечеру составляю лживую бумажку о проделанной за день работе.

Вечером появляется Ахиллес, который со вчерашнего патруля не смог вернуться в отдел и весь день расслаблялся в комендатуре с помощью горячительной жидкости. Он и сейчас, потрепанный тяжелым днем, находится в состоянии измененного сознания.

Вообще убивать время с помощью водки — это обычная наша практика. Водка, как бы там ни было, помогает заслонить окружающую действительность тяжелых будней, бесконечное ожидание их конца. Никто не упрекает нас в этом. Даже Тайд, хоть и орет о недопустимости пьянок, все же зачастую закрывает на них глаза. Он, впрочем, и сам любитель этого дела и редко упускает возможность напиться.

Еще бы вот не было всех этих бед, стоящих за стеклом граненых стаканов и алюминиевых кружек, этих перестрелок друг с другом, дуэлей на настоящих пистолетах, происходящих то тут, то там, убийств из-за этой водки, наших неоправданных, глупых потерь…

Сегодня на 30-м блокпосту ханты-мансийского ОМОНа столкновение с кадыровцами. Последних, с их слов, неправомерно остановили. Мобильные чеченцы в несколько минут подогнали к блоку до пятнадцати своих машин и устроили заваруху. Одному омоновцу прикладом пулемета пробили голову. Его товарищи начали стрелять над головами. Постреляв, пошумев в свою очередь, кадыровцы разъехались.

Почему наш ОМОН не стал стрелять на поражение при явной угрозе жизни одного из своих?

Потому, что они не уверены, что не лягут здесь еще до прихода помощи. А у этой помощи, у всех нас, здесь связаны руки. Прежде чем стрелять, мы станем бесконечно оглядываться на демократический призрак тюрьмы, висящий над нами. Чеченцы этого никогда не делают. Вся их демократия — это сила оружия. Эта их страна с их обычаями и их властью. Страна, покоренная нами в кровопролитных боях, народ которой сам пришел к нам, кто добровольно, а кто под принуждением силы, изъявить покорность. А мы, благородные, всепрощающие и не помнящие зла русские, отдали им власть. И наше благородство и прощение они приняли за слабость, за искупление вины перед ними. Эти же кадыровцы, еще вчера бросившие оружие и сдавшиеся на милость победителей, наизусть помнят свои походные песни, что не так давно пели в холодных, голодных горах, куда в свое время загнали их непокорные бандгруппы. Героические, славные песни о родине, о долге, о мужестве, передающиеся из поколения в поколение. У них есть это и они знают, за что воюют.

Были годы, когда и мы знали, за что здесь воевали. А теперь никто из нас не даст на этот вопрос ответа.

— За что воюете-то, мужики?

— Да вроде должен кто-то…

В Курчалоевском районе обнаружена бандгруппа, при столкновении с которой уничтожены два боевика.

8 августа 2004 года. Воскресенье — 9 августа 2004 года. Понедельник

С самого утра Тайд перед строем распаляется о вчерашнем совещании в Гудермесе, где присутствовали Кадыров-младший, оба Алханова (министр МВД и кандидат в президенты) и все начальники чеченских ОВД. Собрались они вчера там и порешили: закончить чеченскую войну. Даже срок назначили — 1 декабря этого года.

Набивая цену своим словам, Тайд важно поворачивается на каблуках:

— К первому декабря ни одного боевика в нашем районе не будет! Ни одного! Если мы хотим закончить войну, то надо приложить все усилия для этого, грудью лечь! Всем до одного! Потом нам спасибо скажут…

На что именно надо будет ложиться грудью и кто скажет спасибо, начальник не уточняет.

Война войною, а воскресный день стоит передо мною, предлагая нелегкий выбор: наряд на подвижной КПП, или на 26-й блокпост. Я выбираю блокпост.

Первая половина моего несостоявшегося выходного проходит на ПВД ОМОНа, вторая на «кукушке» блокпоста, где в порыжевшей газете я силюсь разгадать очередной кроссворд. С высоты бетонного сооружения блока далеко виден разрушенный войной город. Ветер тащит над его слинявшими улицами низкие тяжелые тучи, налитые синим дождем. Но сам день сухой и пасмурный. После обеда, на короткое время разорвав глубокий туман облаков, показывается солнце. Слева от блокпоста, от старого минного поля, нагретого горячими лучами, поднимается тягучий и душный трупный запах. Он заставляет меня отворачивать голову и наклоняться вниз. От бесконечных кроссвордов начинает болеть голова. Я ложусь спать на грязной кровати блока.

Вечер на блокпосту. Мы вчетвером сидим на изломанной плите у самой дороги. Чеченцы о чем-то разговаривают между собой. Я сижу рядом и тупо смотрю в землю. Разум захлестывает целый поток мыслей, от которых не отвязаться и не спрятаться. Они связывают липкой паутиной мою душу, тянут ее в какую-то бездну отчаяния. Хочется встать, бросить осточертевший автомат, забыть обо всем и, ничего, ничего, даже память о прожитых здесь годах не взяв с собой, уйти домой. Уйти прямо сейчас по этой тянущейся к горизонту дороге. Пусть те, кто останется здесь, напрасно кричат вдогонку, пусть даже стреляют в мою спину, я не обернусь и не поверну назад. Я так устал от всего этого… И хочу, чтобы кончилась война… Я просто хочу домой.

Начинается дождь.

На «кукушке» задувает сырой, пробирающий до костей ветер. Промокшая от пота спина наливается неприятной сырой прохладой. Я забираюсь на кривую ржавую кровать со сваленными один на другой матрацами и пытаюсь уснуть. Дождь превращается в ливень. Холодные брызги обдают лицо, а из простреленной крыши на меня сыплются крупные частые капли. Какой уж тут сон?.. Я ухожу внутрь блока, где уже собрались чеченцы. Дежурить ночью мы не собираемся, а просто наваливаем у входа разного хламья, железную сетку кровати и металлический лист, служащий здесь дверью, после чего ложимся спать.

Меня поначалу всегда поражала такая беспечность местных, и я всегда с большим волнением переживал за безопасность. Но теперь привык и не придаю этому никакого значения. Уговаривать их стоять на посту бесполезно, а всю ночь торчать на нем одному я не намерен. Так и ложимся спать, с надеждой завтра проснуться. Даже не с надеждой, а каким-то вялым безразличием ко всему, что будет впереди.

Проходит запертая в четырех стенах дымная, затхлая ночь. Промокшая от дождя и пота одежда прилипает к грязному, немытому телу. На улице все так же дует ветер.

Сегодняшняя моя смена — это Толстый Бармалей с Неуловимым. Ждать их появления здесь — пустая надежда, и я собираюсь в отдел. Там на заднем дворе стираю свой потасканный камуфляж.

Уже к вечеру, застав меня во дворе, Безобразный выговаривает в мой адрес:

— У тебя на 20-м участке нефть воруют. Надо задержать их всех. Уголовное дело будет.

Меня так и распирает от ненависти к этой алчной свинье, а больше от презрения. Посылает он нас ведь в качестве разведки с одной только целью: узнать, можно ли там будет самому украсть немного нефти. Я злюсь и почти угрожаю Безобразному:

— Ее еще с 91-го года здесь воруют. Как не воровать, если она сама вдоль дорог течет невостребованная? Все разрушено, добыча прекращена. И никакого уголовного дела там не будет, потому как некого привлекать. Тем более что сейчас ее охраной заняты кадыровцы, так как нефть объявлена достоянием республики. Может, сам попробуешь их доставить сюда, а? Быстро голову тебе свернут!