Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 263

Бессмертная песня Расула Гамзатова об отгремевшей, далекой войне, тянется вслед за журавлиным клином через подожженную междуусобицами землю.

В отделе нет воды и света. В кромешной темноте русские и чеченцы собираются в ночные секреты и патрули. Негромко бряцает оружие. Остающиеся здесь молча наблюдают за сборами, иногда одалживая свои патроны и гранаты уходящим. Отдел ощетинивается по периметру района горсткам своих сотрудников, группами по два-три человека, посылаемых зачастую на глухие, недоступные участки с плохой связью, иногда без нее, без дополнительного запаса боекомплекта, без какой-либо необходимой силовой поддержки. В сущности, как правильно сказал Плюс, на убой. Никто из нас не боится. Но видя такое наплевательское отношение, никто и не собирается рвать на себе тельняшку. Никому ничего не надо. Часто все эти патрули и секреты сразу же по выходу из отдела просто расходятся по домам.

В Урус-Мартановский отдел милиции сдался боевик. Как он сам пояснил, к этому поступку его толкнули события в Беслане.

8 сентября 2004 года. Среда

Вчера после нашего ухода с перекрестка Ханкальской — Гудермесской, туда, на помощь своим товарищам, примчалась целая рота кадыровцев из двух десятков машин. Под дулами автоматов и гранатометов они окружили и разоружили дежуривший на перекрестке экипаж БМП. И неизвестно, чем бы все закончилось, не вернись туда на БТРе Перекур, которому долго пришлось объяснять, что же произошло на самом деле. В конечном итоге все окончилось без крови, оружие солдатам вернули, и все разъехались по своим делам.

Меня и гаишника Кетчупа назначают на подвижной КПП. Пройдя короткий инструктаж в комендатуре, мы уже который час душим тоску на вчерашнем перекрестке. Напялив желтую майку и взяв в руки жезл, лениво помахивает проезжающим машинам Кетчуп. Я, истоптав рядом бугры обочин, медленно расточаю запас своего терпения. Солдаты комендатуры — сонные как мухи — липнут мягкими местами к кочкам выносных постов.

Служба всем на зависть!..

Синие просторы неба, чистые и глубокие, лежат над нашими головами. Растопляя своими лучами холодный воздух, выпивая последние цвета природы, через них плетется дымящееся сентябрьское солнце. Светлые ребра накаляющейся дороги вспыхивают и ломаются под ногами. По обе ее стороны разруха. Завязанные в узел, скрюченные дома. Их старые, приходящие в ветхость кости мрачно торчат среди чернеющих сажей развалин.

Вместе с такими же подозрительными, как и он сам, дружками, зачем-то подъезжает вчерашний «потерпевший» милиционер. Невдалеке он копошится у своей машины и к нам не подходит. Изредка озираясь и косясь в нашу сторону, рассказывает что-то товарищам. Покивав и, вероятно, задумав какое черное дело, они ломятся в машину и выжимают педаль газа.

Нашпиговать бы свинцом под завязку этого малого, чтобы в следующий раз не вздумал так шутить. Его неудачный юмор и желание с помощью чужих рук поквитаться с обидчиками вчера чуть не понесло за собой новые трупы на еще не остывшем от их последнего тепла перекрестке.

Мы терпим муки голода. Бросив службу, мы с Кетчупом торопимся на обед в забытое богом кафе. Мой чеченский друг — жмот и пройдоха, — спрятав в карманы свои накопления, грустно сообщает, что, как на беду, сегодня забыл дома деньги… Вздохнув и вывернув для убедительности только один карман, Кетчуп предлагает пообедать за мой счет, клятвенно обещая в следующий раз обязательно меня накормить. Следующего раза не будет, это точно. Но я не жаден, и мы идем обедать за мой счет.

Здание, в котором проходит обеденный час, трудно даже близко назвать кафе. Какой-то не пригодившийся футбольный зал, в середине которого, сбитые в тощую стайку, стоят дешевые жестяные столики, а в углу находится сама харчевня со своими хозяевами — тремя толстыми чеченками. Кафе прострелено по всему периметру, все стены, потолок и даже пол. Маленькие и большие дыры наспех заделаны подручным материалом: мешковиной, досками, целлофаном, рубероидом, кирпичами… С облупленного серого потолка в мою тарелку падает что-то похожее на известку. Однако брезгливость мне не по карману, а голод не тетка. Я доедаю суп.

После обеденного сна, затянувшегося до 16.00, мы встречаемся с комендачами у бывшего 31-го блокпоста.

Рядом с молчаливым, загаженным зданием обезлюдевшего блока, в засыпанной наполовину канаве белеют разъеденные гнилью и дождями человеческие кости. Наполовину сточенный червями череп бросает свежий блик на окружающий его могилу день. Вчера здесь была война.

Мы нехотя тормозим машины и потрошим чужие документы. Водители в привычном ожидании застывают за рулем или гнутся у багажника. Однако есть и такие, кто с разбегу, не останавливаясь, пролетает пост, а поэтому, по мере протекания бесконечного времени, у нас уменьшается и запас боекомплекта, расстреливаемого для острастки в воздух.

Через час Кетчуп жалуется на головную боль и нелегкую службу. Он довозит меня до отдела.

Чтобы не обходить лишние сто метров, я перелезаю через забор заднего двора. Неловко сваливаюсь прямо на набросанные кем-то кирпичи.

На забитом людьми плацу властвует вечерний развод. Тайд своей мощной фигурой и толстым животом рассекает время и пространство. Его размышления о смысле жизни честного милиционера длятся уже не менее получаса. Расстреливаемый пустыми фразами, личный состав плавает в облаках отрешенности. Подтянув штаны, я за спиной начальника прошмыгиваю в нищую утробу своей каморки.

За зданием общежития я моюсь в ведре воды, снимая с себя панцирь жесткой дорожной пыли. В отделе гаснет свет.

По принятому невесть кем старому доброму обычаю контрактники достают из своих запасов одну за другой бутылки с водкой. Начинается радостное и деятельное вечернее времяпрепровождение. Через час расхрабрившийся Сквозняк уже посылает во дворе первого (то и дело меняются ролями с Рэгсом, вторым по должности замом) заместителя Тайда, начальника криминальной милиции Блоху. Тот, крохотный, не в меру тупой и бесстыжий подполковник, наслаждаясь властью, с упорством садиста светит фонарем в залитые глаза Сквозняка. Без всякой задней мысли последний обещает спустится с крыльца второго этажа и сунуть этот самый фонарь в узкий блошиный задний проход. Блоха на всех парусах летит от общежития в сторону Тайда, жаловаться. За провинившимся приходит личная гвардия последнего, три чеченца, брать Сквозняка в плен. Пока тот собирается и объясняет ситуацию, от Тайда почему-то поступает команда «Отбой». Все уходят.

В это время в ночной патруль собираются назначенные в него контрактники. Среди них уже «в нормальном рабочем состоянии» находится и Вовочка. Ну, значит, будет дело!!!

Патруль выходит за ворота и уже через две-три минуты со стороны КПП одна за другой трещат автоматные очереди. Весь отдел, заряжая оружие и вскакивая со своих мест, теряется в догадках, что там произошло. Нами завладевает только одна мысль: наряд КПП принял бой. Туда в рваной, беспорядочной очереди, по одному, по двое, бегут находящиеся во дворе пэпээсники-чеченцы и некоторые русские.

Стрельба внезапно смолкает, и не успевшие к отражению атаки скапливаются на плацу. В распахнутые ворота отдела, как пленный румын, в наручниках входит Вовочка. Лицо его помято и кровоточит. Голова болтается где-то у правого плеча, ноги заплетаются, а грудь впала. Оружие неудачного стрелка висит на плече одного из охранников Тайда — чеченца Бешеного.

Вовочка по привычке устроил свою любимую пьяную войну, прямо не отходя от отдела. Чеченцы утверждают, что он стрелял по наряду КПП, Вовочка, что в сторону 34-го блокпоста краснодарского ОМОНа.