Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 320

Мы пошли к мечети — сооружению из белого камня с непременным минаретом, не таким, конечно, как в сказочном Самарканде, но достаточно внушительным, с серебристым куполом.

— Убери камеру! — сказал я Циркусу, завидев аккуратный ряд тел, выложенных у стены. Их было около десяти, вокруг молча стояло еще человек пятнадцать. — Там убитые боевики…

— Эх, снять бы… Цены не было бы таким кадрам.

— Не рискуй, разобьют камеру, потом еще пристрелят.

Мы развернулись и пошли в обратном направлении — боевики приметили нас и, кажется, готовились разорвать на куски, если мы только посмели бы начать съемку…

Снова начался обстрел. Пули свистели совсем рядом, над головами. Мы прыгнули в спасительный окоп, в котором промерзли около часа. Война превратилась в позиционную — с вялыми постреливаниями и отдельными взрывами. Хорошо это или плохо, сидя в окопе и слушая стоны раненого боевика, толком и не разберешь…

Нас всех хитроумно разделили и рассадили по окопам. Мы танцевали боевые вдохновляющие пляски под знаменами — за нами следили с трибун и из окон высоких кабинетов, пряча усмешки в усах и толстых складках щек. Нам поощрительно улыбались и, смахивая слезу, посмертно награждали. Все это называлось священным долгом, делом чести и совести. Мы сами отрыли себе окопы. И те десятеро боевиков уже легли в них навечно. Мне их жаль, не потому, что им немного не повезло, а потому, что их обманули. Все убитые на войне — обманутые.

Решатся ли все мировые проблемы, если создать Министерство Совести?

…Возвращаясь, мы встретили Ксению. Сиреневая куртка ее была в черных пятнах, она озиралась, слегка пошатывалась, будто натощак выпила стакан вина. Но я сразу понял, в чем дело.

— Что с тобой, девочка? — спросил я участливо, взяв ее за руку.

Она доверчиво прижалась ко мне, глаза блуждали.

— Нас накрыло, не знаю, снаряд или бомба, стена рухнула, трех заложников убило, крыша завалилась, я ничего не слышу, все звенит, голова… страшно раскалывается…

— Она контужена! — тихо, как мне показалось, сказал я Леве.

Она поняла то ли по губам, то ли я сказал достаточно громко — я ведь и сам оглох.

— Я не контужена… Все нормально. Только заложников убило: молодой парень и еще двое, они из Кизляра все. А я была в другой комнате, и мне повезло…

Я не знал, как на нее повлияет контузия, люди ведут себя по-разному: кто впадает в тяжкую депрессию, у кого начинается яростный психоз, паника, из-за чего многих бедолаг стреляли на войне без суда и следствия за паникерство и трусость…

Она очень тихо сказала:

— Если со мной что-то случится, возьмешь ключи, — она показала связку, — в моем сейфе в редакции документы, о которых я тебе говорила.

— Ты не в себе! — ответил я.

Знал бы я, чем обернется контузия Ксении Черныш, девчонки из «Дорожной газеты», с которой судьба свела меня самым странным образом. Я сентиментален и влюбчив. И если с женщиной провел ночь, даже самую целомудренную и честную во всех отношениях ночь, в моей душе появляется неизъяснимая свежесть, будто принесенная таинственным ветром, я прихожу в легчайшее жизнерадостное расположение духа, меня будто что-то подстегивает и приподнимает. Я решил, что обязательно встречусь с Ксюшей в Москве, мы заберемся в какой-нибудь уютный ресторанчик и будем вспоминать эти черные дни, которые поблекнут, потеряют свои краски и станут уже чем-то далеким и только лишь чуть-чуть волнующим.

Мы пошли дальше, но нас остановили двое русских бойцов — при полной форме, но замызганные и без знаков различия. Пока еще не стемнело — определить их принадлежность к Российской армии можно было уже издалека.

— Не ходите туда! — крикнули они нам. — Там на окраине села наши. Подстрелят в темноте.

— А вы кто? — спросил я.

— Пленные мы! — просто ответил один из них.

— Оттуда? — удивился я спокойному ответу.

— Да нет, нас уже полгода за собой таскают. Мы в засаду попали. Командира нашего сразу убили. А мы и выстрелить не успели, на нас автоматы наставили…

— А родом откуда? — спросил Лева.

— Я из Рязанской области, Олег меня звать, фамилия Новых. Напишите про нас, чтоб мать с отцом знали, что живы.

— И про меня тоже, — тут же попросил второй. — Паша Просиненок из Почепского района Брянской области.

— Ну и как вам, плохо? — сделав видимое усилие, спросила Ксения. Я ее поддерживал под руку. Мне казалось, что даже среди пожарищ это выглядело вполне нормальным.

— Сначала побили нас, в подвале держали… Мы боялись, что нас кастрируют. Были такие случаи в начале войны. Но ничего, терпеть можно. Обзывают всякими словами. Заставляют работать на них, ну, боеприпасы таскать, посуду мыть, здесь окопы рыли. Во — мозоли кровавые.

— А кормят как? — спросил я, стараясь найти на лицах следы голода.

— Как кормят… А что у них есть — то и нам дают. Мяса много. В полку так не давали.

— Значит, жизнью довольны и бежать не собираетесь? — мрачно спросил я приспособленцев.

— А куда? — философски рассудил Паша Почепский. — Если они не поймают, значит, попадем к нашим. А наши начнут разбираться, еще под суд отдадут, скажут: дезертиры. Нам ведь еще по полгода дослуживать до дембеля.

— Справок, что были в плену, пока не дают! — весело добавил Олег. — Да и какая разница, где перекантоваться: там или здесь? Война несправедливая, вы сами, журналисты, об этом пишете. Вы ведь из газеты, верно? Не-е, с телевидения — камера у вас.

Паша поправил свой грязный бушлат, вытер рукавом черный лоб, решительно попросил:

— Снимите нас. Пусть родичи увидят!

Они стали по стойке «смирно», выпятили животы и помахали руками в объектив.

Потом мы сели на уцелевшую скамейку возле уцелевшей стены, я достал оставшиеся сигареты, и мы все впятером закурили. Справа от нас шла стрельба; там, на окраине села, закрепились наши бойцы и теперь держали оборону. В небе что-то глухо разорвалось, будто прозвучал недалекий гром — и в облаках повисла гирлянда из семи огней, потом мы различили гул улетающего самолета. Пощипывал мороз, что-то накатило, вспомнилось, мимолетно, от Рождества, от Нового года, бесшабашного прошлого, со снежками и шампанским… Огни медленно плыли на парашютах, заливая поле битвы серым безжизненным светом. Ветер относил это созвездие, тени удлинялись и медленно затухали.

— Домой бы сейчас, — не сказал — простонал Паша.

Олег безнадежно вздохнул.

— Первый месяц к нам вообще как к скотам относились, — прорвало вдруг Пашу. — Без пинка или тычки ни одного дня не проходило. Держали в подвале, потом в яме, кричали, что русские солдаты — трусы, они воюют против женщин и детей… Несколько раз обещали расстрелять как военных преступников.

— А я им сказал один раз, что у них весь народ бандитский, — вспомнил Олег. — Так они меня целый час ногами кантовали, пока я не признал свою ошибку и не извинился перед великим народом… Вот такие дела…

— Потом самые злобные куда-то исчезли, может, удрали или их наши поубивали… — добавил Паша, судорожно высасывая последние капли никотина из сигареты. — А сейчас вроде как свои уже стали. Привыкли к нам.

Я не удержался от вопроса:

— Что — и ни разу о побеге не думали?

— Когда мы хотели убежать — нас тогда сильно охраняли. Потом уже привыкли, слышали, что пленных обменивают…

— Ну а сейчас чего ждете? Вон она, свобода, — триста метров прямо, — баранье долготерпение ребят вывело меня из себя. — Хотите — прямо сейчас выведу вас? А то сидите — сопли распустили…

— Такой крутой — да? — презрительно ухмыльнулся Олег. — Ты журналист, тебе чо, житуха не дорога? Свобода, ха! На кой черт мне такая свобода с дырой во лбу? Подождем со всеми заложничками, пусть нас освободят. Вон сколько федералов нагнали… Нам теперь некуда торопиться.

Тут и Паша поддержал:

— Ты, мужик, видно, человек неопытный, гражданский, войны толком не видел, а хочешь учить нас…

— Я бывший офицер спецназа, — решил я внести ясность. — И отвечаю за каждое свое слово.