Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 326

Село почти догорело. Казалось, что полыхала планета.

Я больше ничего не сказал Шамилю, молча вылез на бруствер и пополз в сторону вспыхивающих огоньков — к нашим. Желание выжить и быстрей очутиться среди своих придавало силы. Я полз, виляя всем туловищем, будто ящерица, и когда преодолел метров двадцать, услышал за спиной выстрелы. Хорошо, очутился в ложбинке, спасибо земле-матушке за эту оспинку на ее теле… Шамиль, гадина, побоялся выстрелить в упор — что-то человеческое еще осталось…

Мелькнули в далекой памяти красный Днестр, волны и щепка, в которую стреляли. Той щепкой был я, и это по мне летели пули с двух берегов…

С двух сторон, почти одновременно взлетели осветительные ракеты, чтоб хорошо разглядеть барахтающегося в поле червяка. Уже и со стороны наших открыли огонь: чем не удовольствие подстрелить бегущую крысу. А может, так мне казалось со страху. Я полз, вгрызаясь в глину, сам постепенно превращаясь в липкую грязь. Ничего так в жизни мне не хотелось, как побыстрей преодолеть эти несколько десятков метров — между вечным безмолвием и ярким, как вспышка фейерверка, спасением.

Я не напоролся на мину, не разлетелся вдребезги на запчасти, даже не получил пулю в лоб или в пятку… Мне здорово повезло. В сухом арыке среди незнакомых, но родных, таких своих ребят долго не мог отдышаться, выдавив только, что журналист… Но когда пришел в себя, быстро понял, что мрачные бойцы не разделяют моих чувств. Моя открытая душа никого не интересовала, когда я попытался сообщить известные мне сведения о бандитах. Меня грубо попросили заткнуться.

— В тыл его, на КП! — сипло приказал высокий человек. — Пусть там разбираются, что это за птица.

Я тут же понял, что надо помалкивать. С людьми на передовой спорить опасно — по себе знаю. Они неадекватно воспринимают действительность, и, если этой действительностью являетесь вы, надо быстро подстроиться под чужое восприятие, которого вам не дано понять. И не пытайтесь. Вас могут назвать идиотом или чем-нибудь похуже — не удивляйтесь и, разумеется, не обижайтесь. О вас тут же забудут, как только вы исчезнете с глаз. Будто вас и не было: особенности восприятия…

Под конвоем меня отвели к чернеющей «бээмпешке», я на ощупь влез в ее брюхо, ухватился за какой-то выступ. Машина взревела, мы поскакали по ухабам. Всю недолгую дорогу я стойко напрягал хребет, стараясь не расшибить голову — так не хотелось напороться в конце всех мучений.

Но я ошибся. Новые незнакомые люди на КП не хотели меня даже выслушать. Меня буквально затолкали в автобус, едва я попытался напомнить о вежливости, как тут же получил крепкий удар в челюсть. За три последних дня нравы ощутимо упростились. А скорее кончилась выдержка. Я так и не разглядел толком своего обидчика и даже его войсковой принадлежности. В автобусе сразу попал в умелые руки двух циничных контрразведчиков — худощавых, нервных, похожих лицами, как сыновья Железной Женщины. Не перебивая друг друга, они сообщили, что все обо мне знают, и предложили быстренько покаяться.

— Давно вы работаете на Радуева?

— Какого рода задания вам приходилось выполнять?

У меня голова шла кругом. Я сказал, что ранен и контужен, могу сорваться.

Они лишь посмеялись надо мной и продолжали задавать каверзные вопросы, надеясь поймать на лжи.

— Он давал вам пользоваться средствами связи?

— Он допускал вас на совещания командиров?

Я стал признаваться, сказал, что встретил там своего бывшего сержанта Раззаева, который сейчас заместитель у Радуева: назвал точное время, номер части, где и когда мы служили. Контрразведчики многозначительно переглянулись: видно, сведения о прохождении воинской службы Шамиля у них уже имелись.

— У вас есть документ офицера запаса?

— Вы хоть понимаете, куда я шел? Кто такие документы берет с собой?

— Хорошо, мы проверим. А зачем вы, бывший офицер-пограничник, пошли в стан врага?

Потом мы беседовали на темы журналистской этики, гражданского долга, меня стращали Уголовным кодексом…

Наконец я понял, откуда растут ноги.

Под утро мои истязатели стали судорожно зевать. Они уже записали все, что я знал о формировании Шамиля Раззаева, имена людей, которых помнил, о готовящемся прорыве с внешней стороны.

Наконец я спросил:

— Ребята, вы что — всерьез думаете, что я лазутчик с той стороны или шпион на этой? И что бы я сказал им: войска прибывают каждый день, вас взяли в кольцо?

— Некоторые журналисты, их не так много, но они есть, выступают в качестве агентов влияния, — пояснил один из сыновей Железной Женщины. Оба уже сливались в моих глазах…

— Справедливо, — пробормотал я. — Почему бы вам не проследить это влияние в телепередачах, в том числе и некоторых западных телекомпаний?

Засыпая, я заметил, что контрразведчики вновь обменялись взглядами.

Меня растолкали и заставили подписать протокол допроса, пояснив, что я используюсь пока в качестве свидетеля, и порекомендовали убираться к чертям собачьим в Москву. В ответ на это предложение я всего лишь мысленно послал их (сил не было, извилины слипались) подальше и отправился искать автобус ребят-собровцев.

Дорога вывела меня к командному пункту на бугре — окопам полного профиля, частично укрытым маск-сетью. Обилие генералов свидетельствовало, что здесь собралось объединенное командование группировки федеральных войск. Конечно, я не пошел брать интервью, до победных реляций было еще далеко. Журналистский долг повел меня к большой палатке в чистом поле. Над ней трепетал на ветру белый флажок с красным крестом.

Если хочешь знать о войне правду — посиди под огнем в окопах. Если хочешь знать всю правду — посети полевой медпункт.

Я пошел по размолоченной колесами и траками колее, земля очередной раз слегка подмерзла, поэтому до палатки добрался довольно быстро. Убитых я заметил не сразу. Они лежали на брезентовых носилках с металлическими ручками, прямо на земле, брошенные, отставленные, торопливо отодвинутые в сторону, неожиданно и бесповоротно ставшие чужими в суете чужой жизни. На остывшие тела падал мелкий колючий снег, медленно заметая, будто укрывая от чужих болезненно-любопытных глаз. Лица обоих наспех прикрыли кусками брезента — неживые, уже не спутаешь даже с тяжелоранеными, коматозными. Видно, чтобы вытащить их из-под огня, пришлось долго тащить волоком по полю — одежда была донельзя грязной, бушлаты — изодранные и окровавленные. Кисти рук еще не охватила смертная судорога, но поразила ноги убитых. У одного не осталось ни ботинок, ни носков, будто страшная сила сорвала их, оставив человека в этом нелепом униженном, постыдном виде. На втором были ботинки с высокой крепкой шнуровкой и твердой рифленой подошвой, грубые и неприглядные, как и сама война.

И все, что им досталось: грязная солдатская одежда и неумолимая, негаданная смерть вдали от дома. У каждого она — своя, их же выбрала сегодня, так преждевременно и несправедливо. Труп поспешно кинули на носилки, одна нога неловко подвернулась. Такие же пыльные солдатские ботинки на убитых мне долго снились после Афгана. Все повторяется — пронзительно и жестоко. Эти ребята тоже никогда не смогут встать, пойти, их тела отныне будут переноситься с места на место, грузиться и перегружаться, пока не обретут подземный покой.

Порыв ветра сорвал брезент, открыв лицо убитого. Полуприкрытые веки, черные усы и щетина, строгое выражение лица, будто посмертное предупреждение живым. Я поспешно прикрыл голову, заметив расплывшиеся бурые пятна вокруг шеи.

Мертвых унесли в подсобную палатку.

А из другого входа, откинув полог, вышел Коля Асташкин, журналист из «Красной звезды», с которым познакомился в одной из «горячих точек». Мы обнялись, как старые друзья. Николай беседовал с хирургом — тот вскоре тоже вышел наружу: немолодой уже человек со светлыми глазами под рыжими кустистыми бровями, с глубокими залысинами. Он сразу закурил, затягивался порывисто, нервно, словно какая-то тяжелая мысль не давала ему покоя. Подойдя к нам, он, как будто о чем-то само собой разумеющемся, грустно сказал: