Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 501

И тогда нахлынул жуткий, первобытный, панический страх.

Где я?

Что это? Чистилище? Преисподняя? Тот самый тоннель, в который, по рассказам вернувшихся к жизни, уходят души умерших?

Я ведь некрещеный. Неужели тому, кто не принял крещение, действительно нет места ТАМ? Ни среди грешников, ни среди праведников? И неужели теперь мне предстоит находиться так вечность: живой разум в неживом и неосязаемом мире.

Единственными реальными ощущениями оставались тупая ломота в затылке и горячая пульсирующая боль в шее.

Дэн попробовал шевельнуть губами. Тонкая зеленовато-серая корка с похрустыванием разошлась над бездонным обезвоженным колодцем рта. Непослушный, словно набитый сухим мхом язык невнятно выдавил:

— Вде я? Пить…

— Очухался, брат? — среди желтого потустороннего сияния появилось смазанное, но вполне земное человеческое лицо.

Дэн напряг глаза, тяжким тупым усилием сводя фокус безвольно разъезжающихся зрачков. И в ставшей более четкой картинке увидел покрытый конопушками нос, сострадательно сморщенные пунцовые губы с редким рыжеватым пушком над ними, сочувственно-понимающие зеленовато-коричневые глаза. Чуть ниже, под клином не очень чистой, покрытой пупырышками шеи — серый край солдатской нательной рубахи и линяло-бежевый воротник синей казенной пижамы.

Ни в раю, ни в аду таких лиц быть не может. Такие лица в таком оформлении есть только на земле и только в одной стране.

Я жив.

Постепенно проявился над головой мрачноватый бетонный потолок полуподвального помещения. Над сливающейся с серой стеной дверью обнаружился и источник еле мерцающего желтого освещения — самая обычная, наверное, двадцативаттная лампочка.

Это госпиталь. Да. Это — госпиталь. Мне давали наркоз. Делали операцию.

Да. Делали операцию. Потому что у меня ранена шея.

Нет. Не просто ранена. У меня перебит позвоночник. Перебит там, где шея. Поэтому, я чувствую все, что происходит с головой, но не чувствую остального тела.

И невыносимый, запредельный ужас швырнул его черными лохматыми лапами в пропасть беспросветного и бездонного отчаяния.

— У-у-у!

Завыть! Так хотелось завыть! Но даже этого не смогли сделать ни заскорузлые губы, ни одеревеневшая глотка.

— Попить? Сейчас дам попить! — хлопотливо пробормотал солдатик, — Я только доктора спрошу: можно тебе пить?

— Ну, как дела, герой? — над Дэном появилось другое лицо. Он его не помнил. Понимал только почему-то, что это — врач, тот самый хирург, который его оперировал.

— Очухался. Говорить уже пробует, — радостно сообщил добровольный медбрат, — пить просил.

— Дай ему глотнуть. Чуть-чуть, смочи только, чтоб не захлебнулся. Ему сейчас глотать трудно.

Шершавые руки с грязноватыми, обгрызенными ногтями поднесли к губам Дэна эмалированную кружку, влили несколько капель в жадную трещину рта.

— Молодец. Выжил. С таким ранением редко кто выживает. Но, здесь мы больше ничего сделать не можем. Тебе нужно в толковую реанимацию, чтобы закрепить результат операции. Полетишь на самолете в Ростов. Так что, пока не долетишь, держись, брат, за жизнь зубами.

— Зачем? — хрипло, но ясно и четко.

— Не дури. Раз выжил, значит, есть зачем. Поживешь — узнаешь…

Потом появился следователь прокуратуры. Он задавал какие-то вопросы.

Дэн не понимал, для чего это. Что такого необычного в человеке, раненом на войне? Но вдруг вспомнил, что войны-то нет. Никто ее не объявлял. Кто кому объявлять-то будет: Москва — Грозному, одна часть России — другой? Даже чрезвычайное положение не ввели. Поэтому, как и в любом другом городе, и здесь по каждому факту стрельбы должна проводиться проверка. А раз ранен милиционер, значит, расследовать дело должна прокуратура: это ее подследственность. Все правильно. Дэн даже удивился, что еще в состоянии так логично рассуждать. Он стал вслушиваться в вопросы. И даже что-то отвечал, пока раненая шея снова не напомнила о себе новым приступом острой боли, и очередной ответ не перешел в мучительный стон.

Пришедшая на зов солдатика медсестра по-армейски просто пояснила следователю, куда ему следует уйти, и сделала Дэну укол. Прояснившееся было сознание вновь расплылось. Голова наполнилась приятным розоватым туманом, и лишь в основании затылка что-то раздражающе настойчиво пульсировало и потюкивало, напоминая о притаившейся на время ядовитой гадине боли.

— Так, герой, скоро борт уйдет. И друзья уже заждались. Попрощайся — и удачи тебе! — хирург ободряюще похлопал Дэна по руке.

Его слова раненый услышал. А вот дружескую руку не почувствовал. Он ведь не чувствовал и своей…

На улице его ждали ребята. Весь отдел, точнее та его часть, что приехала в эту смену.

Они уже знали, что тупая пээмовская пуля превратила несколько сантиметров дэнова позвоночника в кашу из костей и тканей спинного мозга. Что разрыв этот невосстановим и невосполним. И что Дэн никогда больше не встанет на ноги, и скоре всего, всю оставшуюся жизнь проведет, лежа в постели. А еще они знали, что, несмотря на уклончивые ответы хирурга, Дэн сам все прекрасно понимает. Он — профессионал.

Не попрощаться с Дэном ребята не могли. Но, и как себя держать с ним, не знали. Все что угодно, любое другое ранение, пусть самое тяжелое… Тогда бы и про свадьбу, к которой все заживет, обязательно вспомнили, и выжить во что бы то ни стало, потребовали. И пообещали бы, что если помрет, то даже на порог отряда больше не пустят. И действовали бы эти незатейливые шуточки, как всегда. Хорошо бы действовали. Ведь в них не слова важны. А то, что скрыто за словами: надежда друзей на лучший исход и искреннее желание вновь увидеть своего братишку в строю, рядом, живого и надежно подремонтированного.

А тут… Каждый боялся лишнее слово сказать. Каждый понимал, что может услышать в ответ то страшное, что уже услышал хирург.

Дэн избавил их от необходимости что-то неуклюже придумывать и делать самим:

— Курить хочу…

Мужики с суетливой готовностью раскурили сигарету, осторожно вставили ему в губы. Сами задымили, перебрасываясь короткими нейтральными репликами.

Столбик пушистого горячего пепла упал с сигареты Дэна на уголок рта, обжигая кожу. Но никто этого не заметил. А сам Дэн не мог ни стряхнуть его рукой, ни сдуть, ни даже сказать об этом друзьям, боясь, что и сама сигарета провалится сквозь разжатые губы прямо в глотку. И в этом пустяке, как в огромном страшном кривом зеркале отразилась вся его будущая жизнь. Жизнь абсолютно беспомощного калеки.

Он пытался удержать слезы. Но не мог. Прозрачные, ядовито-горькие капли взбухли в уголках глаз, скатились на сухие горячие виски. Одна из них, противно щекоча, затекла в ухо. И нельзя было встряхнуть головой, чтобы выпроводить наглую непрошеную гостью.

Жорка заметил, что происходит что-то не то. Заботливо сдул пепел с лица Дэна, незаметно, вроде невзначай, стер следы влаги с висков, стал присматривать, время от времени снимая прогоревший табак намозоленными на тренировках крепкими пальцами.

— Так, все! Ему как можно скорей надо попасть в Ростов, — прервал прощание врач.

Жорка забрал из губ друга окурок. Собровцы по очереди неловко, осторожно обняли товарища, попрыгали на броню окончательно осиротевшего «Домового» и в угрюмом молчании дожидались, когда носилки загрузят в санитарный уазик. Ждали, чтобы напоследок, еще раз, хотя бы помахать вслед рукой. Ведь никто не знал, какой будет новая встреча… и будет ли она вообще.

А Дэн закрыл глаза, желая как можно скорей остаться в одиночестве, или, еще лучше, снова впасть в забытье.

Та-ак! Вон, он значит, какой — НАШ блок-пост! Крепость наша. Бастионы — равелины — башни — подземные ходы…

На перекрестке двух улиц, бетонными блоками-фээсками выгорожен прямоугольник: метров тридцать на двадцать. Точнее, из блоков сложены три его стороны. Четвертую образует стена пятиэтажного дома, к которой прижался строительный вагончик для отдыха свободной смены. В стенах прямоугольника — бойницы. По центру — стоит главная ударная сила этой крепости — БТР с экипажем из солдатиков ВВ. Под одной из стен, из тех же фээсок закуточек выложен. «Туалет типа сортир», как говаривал бессмертный Папанов. Только нет под этим туалетом выгребной ямы. Все — на одном уровне с постами, на асфальте. Зимой-то, наверное, терпимо было. А сейчас солнышко пригревает. Аромат… сказочный.