Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 774

Мозг пока работал. Слышал, словно откуда-то издалека, крики и выстрелы, но слов не понимал, так бывает, когда плохая радиосвязь. Кто-то схватил за ноги, я не сопротивляюсь, сил нет. Потом, чувствую, игла пошла в тело, вторая, прямо через одежду. Потом кто-то кричит в ухо: «Что делать? Командир, что нам дальше делать, куда уходить? «Духи» впереди, надо уходить!». Как-то ещё сумел сказать: «Стоять на месте! Вызывать артиллерию!» — «Артиллерии нет, радиста кончили!». Помню, что он был рядом со мной. — «Как вызывать? Куда вызывать?» Назвал по памяти квадрат, где мы находимся, и радиочастоту артиллерии. — «Куда деваться-то?». Нас было семь человек, заняли круговую оборону, раненых положили в круг. Две брони было километрах в полутора от нас. Это и спасло. Ребята вызвали артиллерию по тем радиочастотам, что я дал. Самоходки начали лупить. — «Саня, что делать? Куда идти? Командир не умирай, что делать-то нам?»

Потом я стал терять сознание. Очнулся — такая дикая боль! Как они меня вытаскивали, тащили — ничего не знаю.

Очнулся, понимаю: у меня ноги согнуты в обратную сторону. Потом уже понял, что когда меня грузили на броню, боец взял за сломанные ноги и, торопясь, согнул их в обратную сторону. Я тут первый раз заорал, а ничего не вижу! Слышал, как в ухо орали: — «Ты живой? Живой? Пошевели пальцем!». Я пошевелил. Часа 3–4 меня вытаскивали, тогда мне так показалось, с места подрыва. Привезли в медбат, сказали, что ещё бы пара минут и не спасли. Уже много позже ребята мне рассказывали, что когда меня привезли в медбат, я был почти черный. С такими ранениями в Великую Отечественную войну я бы не выжил.

Дмитрий Сергеев:

— Когда получили сигнал о помощи, дал команду вооружаться. Все кто был не на постах, похватали оружие и взобрались на БТР, проигнорировав приказ «Стоять!» присланного к нам нашего куратора. Но нашей помощи уже не потребовалось…

Николай Оксененко:

— Через какое-то время слышим — взрыв. Из леса Гоша Кашигин прибежал, кричит: «Поехали вытаскивать раненых!». Спрашиваю: «Куда ехать? Ориентировки не знаю!». — «Жми в лес, там раненых много!».

Развернуться негде, мешал деревянный забор. Ломанул я этот забор и — в лес. Подъезжаю туда, Петька из пулемёта строчит из стороны в сторону. Я вылез из машины, мне на плащ-палатке подали Саню Соловья. Положили его на броню, группа залезла, рядом на командирское сиденье сел раненый арткорректировщик, и мы поехали в расположение батальона.

До Урус-Мартана домчался за 30 минут, боялся, что Соловья не довезу живым. Приехали, Саню на носилки переложили, я и ещё парень его в палатку занесли. Медсестра ножницы принесла, чтоб ватные штаны и портупею разрезать. Потом Соловью укол сделали, и я ушёл.

Александр Соловьёв:

— Не едем, а летим, неслись по снегу на БРДМ со скоростью километров 80 в час. Я ещё боялся, что меня ветром сдует. Нащупал за спиной какой-то болтик и за него держался. Кто-то кричит в ухо то и дело: «Ты живой? Пальцем пошевели!». Меня стянули жгутами, а лицо не перевязывали, оно всё в крови. Пена пошла изо рта. Крови — полный рот. Боялся, что своей кровью захлебнусь. Наконец, ребята меня на бок перевернули. Потом говорили, что вся броня БРДМ была красной от крови. И тут я потерял сознание.

Сняли с брони, в медицинскую палатку вызвали сапёров. Слышу — девчата рыдают, ну, думаю, если даже медсестры при виде меня рыдают, то, наверное, точно — всё… Пришёл хирург, всех из палатки выгнал: на мне гранаты развороченные, которые от удара взрываются, подствольники. Всё надо снимать, а как? Вызвали сапёров, они стали снимать гранаты. Я чувствую, что по мне идёт холодный нож, под штанами. Матом ругался: «Суки, суки, новая тельняшка, новая разгрузка…». Мне так было жалко эту тельняшку. А разгрузку мне спецы подарили за спасенных бойцов в Аргунском ущелье. А этот сапёр уже и ремень режет, который на мне с училища. Всю одежду на мне порезали в клочья, на столе лежал, как окровавленная капуста. Потом все это тряпьё унесли, а меня — на операцию…

Геннадий Бернацкий, командир взвода, старший лейтенант:

— В четыре часа прибежал Трофимов: «Раненые в Самашках! — «Кто?» — «Соловьёв!». Я сорвался в медбат, он через дорогу стоял. Прибежал — пацаны стоят, БРДМ вся в крови. — «Куда?» — «К Соловьёву!» — «Не ходи!». Выходит врач: «Нужна вторая группа, резус положительный!». — «У меня вторая, положительная! — кричу. Взяли у меня кровь. «Берите ещё! — «Нет, а то голова закружится…». — «Где он?» — «В операционной, туда нельзя! А кровь у второго возьмём». В операционную палатку нас не пускали, сидели рядом, пока шла операция. Четыре часа его резали. В вертушку Сашу отправили часов в девять вечера. Вынесли на носилках — весь замотан, бинт сплошной. Стал ему говорить: «Саня, Саня!» — не слышит. Я, Гагарин и Елена Ивановна Чиж отнесли его к вертушке…

Елена Чиж, начальник медслужбы батальона, капитан:

— Услышала, что Саню привезли, побежали с командиром и Гагариным в медбат. Прибежали — ещё шла операция. Ребята-хирурги — Сазонов, Коваль, Андросов, очень сильные были врачи, молодцы. Закончили операцию, вышли, сказали, что глаз они не спасут, руку не спасут. И вертушка сразу пришла. Мы его завернули в спальник и потащили на носилках в вертолёт, у него подключичка стояла, капельница.

Антон Ширинский:

— После Самашкинского леса вернулись в Урус-Мартан. Когда ранили Соловьёва, меня в группе не было, оставался на базе.

Пару дней отдохнули и несколько групп пошли в горы, я даже не знаю куда. Я при переходе реки соскользнул с камня и по пояс упал в воду. Целый день ходил мокрый. К вечеру дошли до бронегруппы, там мне дали переодеться. Вернулись в часть, но после такого купания я сильно простыл.

Без Соловьёва рота сильно потеряла. Старший лейтенант Бернацкий мог вести на штурм, ему надо было в ДШБ воевать. В разведке лучше Соловьёва не было. В отпуске были Вихрев и Ерохин, уволился Кучинский. Это были самые опытные разведчики.

На следующий день нам сказали, что одна из рот ведёт бой. Нам объявили пятиминутную готовность, я подошёл к капитану Гагарину и сказал, что это будет мой последний выход. Так мы никуда и не пошли, и я написал рапорт об увольнении. Понял, что я своё отвоевал. Исчезло чувство опасности, появилось равнодушие ко всему. Если бы я не ушёл, то в ближайшем бою я бы и погиб. Я увольнялся с Димой Сергеевым, он, наоборот, после ранения стал бояться ходить в разведку. Но в последний момент Дима попросил у комбата отпуск. Не знаю, вернулся ли он обратно. 17 февраля я уехал из Чечни

Дмитрий Сергеев, пулемётчик разведдесантной роты:

— Вскоре у меня начала идти носом кровь (с симптомами гипертонической болезни тогда я знаком не был), а самое главное — я начал боятся. Так жутко мне не было ни до, ни после. Попросился в отпуск. Несмотря на нехватку личного состава меня отпустили. Вернулся через 12 дней. Наши находились тогда под Комсомольским, и дело шло к выводу.