Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 910

— Дим, «пушка» работает?

— А как же.

«Пушка» — это микрофон такой, непосредственно на камере. Общие шумы пишет. Для интервью не очень подходит, но в такой ситуации сойдет. Не разматывать же «колотушку». Это как раз специальный микрофон, для записи устного творчества. Вы по телевизору видели. Да и какое тут интервью — смешно.

— Дим, давай ближе!

Он прижимается к нам вплотную. Костя, между прочим, из автомата фигачит. Грохот, вспышки.

— Костя, — ору, — у тебя людей сколько?

— Девятнадцать стволов. Плюс пулемет.

— А у соседей?

— Примерно по столько же. И там и там.

— А этих сколько? Как думаешь?

— А я не думаю. Я знаю. До хрена!

Минут через десять стало затихать. Кажется, откатываются. Потом совсем все стихло. Костя:

— Палыч, потери?

В разрезе окопа мелькнул огонек. Это Палыч. С «Донтабаком» в зубах.

— Четверо ранены.

— Тяжело?

— Двое, кажется, да. Фельдшер разбирается.

Костя пошел в блиндаж. Мы за ним. Взял наушники.

«Ленточка» — это колонна бронетехники.

Костя положил наушники. Закурил. Вошел Палыч.

Дима уткнулся в видоискатель — отсматривал.

— Дим, получилось?

— Дискотека.

— А в блиндаже?

— По свету хреново, по звуку нормально. Как экшен сойдет.

Вдруг рация заговорила сама:

Я пихнул Диму в бок. В руках у меня уже была свежая кассета. (Пока ту перемотаешь, все кончится.) Муха среагировал мгновенно — eject, старая кассета — у меня, новая — в камере. Секунда.

Костя схватил рацию.

Кравцов положил рацию. Я, честно говоря, от всего этого немного прибалдел.

— Слышь, Костик, а что, с той войны ничего не изменилось?

— Не знаю, а что тогда было?

— Да то же самое. На наших частотах постоянно висели. Все знали. Все передвижения. Еще и дезу гнали. Двадцать первый век на дворе…

И тут Костик произнес фразу, которую невозможно было услышать от советского офицера.

— Российский солдат, — сказал Костя, — устоит против кого угодно… кроме российского Министерства обороны.

Вот так! Новое поколение! А что? Это же клево! Эти, молодые, они уже не просто воюют, они думать научились! И не надо плесени, протухших фраз о том, что офицер должен Родину любить, подчиняться, приказы выполнять, а не рассуждать! Заткнитесь, уроды.

Вы слышали: «отводи ребят» — «у меня приказ, и я его выполню. Пошел на хер». Вот так-то! И Родину любит, и приказы выполняет, и про Министерство обороны все понимает. Одно другому не мешает. Заткнитесь.

Минут через десять началось. Все то же самое, только хуже. Мины, плотные ряды вспышек. Писать особо не о чем. На войне ничего особенного не происходит. В кино все врут. Никто не кричит «подай патроны», просто подают, никто не подбегает к командиру с выпученными глазами и криком «пулеметчика убило». Просто к пулемету ложится кто-то другой. Никто не встает во весь рост, с криком «суки!» стреляя от бедра, и затем красиво падает, прошитый очередью. Это все вранье. Все делается молча. Если кто-то что-то кричит — все равно не слышно.

Командир тоже не очень командует. А чего командовать? Все просто. Окоп. В нем мы. Дальше — поле. На его краю — они. Мы стреляем и никуда не дергаемся. Они стреляют и передвигаются вперед. Медленно. Потому что ползут. В эпоху пулеметов в атаку не бегают (только в кино). Добраться до наших окопов и перейти в рукопашную им не хочется. Их задача — заставить нас побежать. Наша — заставить себя этого не сделать. Тогда они поползут обратно. Все.

Но это мой взгляд. Может, где-то они ходили в атаку в полный рост, якобы обкуренные, обдолбанные. Не знаю. Не видел. То, что видел, было по-другому.

Это повторялось несколько раз. Сколько мы еще продержимся? Где эта «ленточка»? Может, не врал этот Джемаль?

Мне было не по себе. Хотя, честно говоря, я не только об этом думал. Было просто страшно. Каждая секунда, может быть, твоя — последняя. Наверное, все так думают. Я, может быть, немного больше других. Потому что остальные были делом заняты, а я, как всегда, бездельничал.

А Мухе нравилось — рокер! Он не отрывался от видоискателя, иногда что-то выкрикивал. Слышно не было, но мне показалось: «Дискотека». По-моему, он даже пританцовывал. Все по барабану! Вот бывают такие люди, у которых, кажется, кокаин — в крови. Организм сам вырабатывает.

А потом пришла «ленточка». На броне — солдаты, тоже десантники. Не останавливались. С ходу пошли.

В кино в таких случаях усталые, но счастливые бойцы, выдержавшие пятьсот атак, кричат «ура!». Из окопа поднимается командир, в вытянутой вверх руке — пистолет. Он кричит «вперед!». И усталые бойцы, выдержавшие пятьсот атак, продолжая орать «ура», бросаются добивать врага.

Ничего подобного. Все закурили.

— Ну что, обосрались, рябчики? — это Палыч к нам обратился.

— Почему рябчики?

— А так до революции военные штатских называли.

— Палыч, да ты эрудит.

Палыч довольно сплюнул желтой слюной в окоп.

— Ну, не то чтобы обосрались… так…

— А мне в кайф было, — Муха был бледен, но счастлив.

Рассвело. Вернулись «коробки». Остановились. Десантники спрыгнули. Совместными усилиями погрузили раненых. «Коробки» ушли. Никакой лирической лажи. Никаких «спасибо вам, братки», «держитесь тут», «до встречи в Грозном». Никакой этой фигни не было. Спокойно так, по-деловому. Один, правда, механик-водитель из замыкающей «коробки», поднял вверх два растопыренных пальца и прокричал зачем-то «форэва». Десантники остались — подкрепление.

— Ладно, рябчики, пошли пожрем.

Блиндаж. Сухпаек. Вместо кофе — спирт. Вкусно.

— Пойдем поглядим, — сказал Костя, — мне о проделанной работе отчитаться надо.

Вышли в поле.

Я говорю:

— А не стремно — по полю в полный рост шляться?

— Нормально. Теперь они долго не сунутся.

Навстречу нам бойцы волокли трупы боевиков.

Погуляли. Посмотрели. Зрелище. Еще недавно это были люди. Теперь это — тела. Даже не тела. Странный такой эффект. Тело погибшего в бою даже на тело не похоже. Скорее — груда тряпок. Брр…

Впрочем, я давно привык. Но каждый раз все равно как-то…

Вот тут-то я и разжился «трофейным» штык-ножом. А вы думали — «с боем» взял? Так, смародерил по-тихому. Но это ничего. Это — в порядке вещей.

Вернулись на позицию. Трупы собраны. Положены в ряд. За окопами.

Посчитали — 53.

Муха был разочарован:

— Че-то я не понял, мужики, всю ночь зажигали, а их всего 53. Фигня какая-то.

— Сам ты фигня какая-то, — рассердился Палыч, — волосы длинные — ум короткий.

Муха обиженно повернулся ко мне:

— Кир, я не понял.

— Понимаешь, Муха, 53 — это не фигня, это — очень много, если не сказать… сильнее. Они своих убитых никогда не оставляют — всех с собой уносят. 53 — это те, кого они унести не успели. А еще столько же или немного больше — успели! А еще раненые. Так что 53 — это разгром.

Палыч посмотрел на меня с одобрением. Кажется, еще больше зауважал.