Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 922

А по вечерам мы смотрели кино. С аппаратурой, как вы понимаете, у нас все в порядке было. Фильмы покупали в палатке Военторга (цивилизация!), иногда выменивали у коллег из поезда. Прямо скажу — дерьмовое в основном кино было, но это лучше, чем ничего.

Пытался отнять у Руслана Толстого, почитать, но он не отдавал, сам читал, притом медленно.

Во время просмотров в палатку иногда заглядывали всякие военные личности, но я их не пускал: «у нас монтаж, не мешайте». Нет, мне не жалко было, просто, если узнают, к нам вся Ханкала собираться будет. А у нас и так «Главпочтамт» был («спутник»), еще кинотеатра не хватало.

Исключение делалось, естественно, для Палыча и Кравцова.

Однажды сидим, смотрим, заглядывают два мужика каких-то. Я, как всегда, вскакиваю, дорогу преграждаю:

— Извините, у нас монтаж.

А они наглые такие — на Палыча с Костей показывают и говорят:

— А эти тоже монтируют?

— Нет, — отвечаю, — они комментируют. Это наши военные консультанты.

— А-а-а, — говорят, — ну-ну.

И уходят. А мы «Эммануэль» смотрели. Картинки они, конечно, не увидели, но звук!

Неудобно получилось.

Ленивое течение «лагерной» жизни было прервано Пехотой.

Как-то утром просыпаюсь от непонятного шума. Открываю глаза. Все спят. По палатке расхаживает Пехота, лицо как у обиженной прислуги. Делает уборку, яростно так. Нарочно шумит.

Я говорю:

— Вакула, ты чего с утра пораньше?

А он поворачивается ко мне, губы дрожат, в глазах слезы:

— Чего? А того! Вы совсем оборзели! Живем как в свинарнике! Почему я один должен все это разгребать?!

Ногой отфутболивает пустую банку из-под сгущенки, валяющуюся на полу, попадает в спящего Муху. Тот вскакивает, спросонья глаза таращит. Просыпается Руслан, ничуть не удивившись, меланхолично смотрит на Пехоту. Потом его глаза становятся злыми.

Я понимаю, что это кризис. Причем серьезный. Четыре мужика в одной палатке. И вокруг еще тысяч десять мужиков. День за днем, день за днем. И поварих трогать запрещено. А по вечерам «Эммануэль». Или что-нибудь в этом роде. И делать вообще нечего.

Честно говоря, чего-то подобного я ждал. Только думал, что это с Русланом случится. А первым не выдержал флегматичный Вакула. Надо срочно брать инициативу в свои руки.

— Так, мужики, — вскакиваю сам, — чего разлеглись, быстро встаем, делаем зарядку.

Все продолжают лежать. Пехота ходит из угла в угол.

— Так, вы умеете делать зарядку? — обвожу их бодрым взглядом.

Молчание.

— Черт, я тоже не умею.

Полное равнодушие.

— Ладно, тогда давайте делать уборку. Вставайте-вставайте.

Неохотно встают.

— Отлично. Сегодня все делают уборку, кроме Пехоты.

Пехота удивленно смотрит на меня.

— А я что делаю?

— А ты идешь к Палычу и колешь дрова.

— Зачем это? Их же солдаты колют.

— Надо, Пехота, надо. Поверь, это тебе надо.

Дисциплинированный Вакула пожимает плечами, но уходит.

Руслан дождался, пока спина Пехоты скроется за занавесом шатра, и сказал:

— Кир, а может, нам всем в Моздок на вертолете слетать? Ты же говорил тогда, в самолете, что отдых личного состава очень важная составляющая.

— А ты что, устал?

— Нет, но у нас ведь проблемы, видишь, даже Вакула нервничает.

— Да? А ты помнишь свою первую ночь в Моздоке? И что ты сказал тогда — «только не это, лучше козу»? Нет уж, не надо, давай уборкой займемся.

И мы начинаем делать уборку.

Справедливости ради надо сказать, что в отсутствие Пехоты сделали мы ее из рук вон плохо. Но это не важно, дело-то не в этом было.

Вернулся Вакула усталый. Оглядел помещение, скептически хмыкнул, но ничего не сказал. Цель была достигнута. Кризис миновал. Временно.

Только пообедали, в палатку заходят двое. В военной форме, подтянутые. Какой род войск, не разберешь. Ну, это они так думают.

— Здрасьте, — говорят, — можно к вам?

— Можно, — отвечаю, — отчего же нельзя.

Познакомились, они фамилий не назвали, только имена.

Я им кофе предлагаю, сгущенку, они не отказываются. Вакула хмурится («опять срач»).

Разговариваем за жизнь, о погоде, об особенностях чеченского климата. Они внимательно так на меня смотрят, изучают. На Муху косятся.

А тот, с точки зрения подтянутых, и так подозрительным выглядит, да еще и странным делом занимается — правила дорожного движения изучает.

Это он собрался по возвращении в Москву права получать. Я ему говорил: «Нельзя тебе, Муха, машину водить, ты же замечтаешься, светофор за дискотеку примешь, особенно вечером». Ну, что он мне отвечал, вы догадались: «А че, нормально балдеть буду».

Вот, изучают они нас, значит, разговаривают ни о чем. Я чувствую, что у них к нам какое-то дело, только они о нем сказать не решаются. Во-первых, Муха, во-вторых, Руслан. Я тоже какой-то не очень подтянутый. Вот если б один Пехота был, тогда другое дело, они к нему сразу симпатией прониклись, это видно было.

Но не уходят. Мне это уже начинает надоедать.

— Ладно, — говорю, — товарищи, зачем пожаловали?

Они переглядываются, мнутся. Наконец один говорит неуверенно:

— У нас есть вводная, гхм, то есть… нам поручено вам один материал предложить.

Я оживляюсь.

— Что за материал?

Они опять переглядываются, потом один говорит, почти шепотом:

— Мы двух китайцев поймали.

Мы, все четверо, хором:

— Китайцев???!!!

— Так точно, то есть… да. Наемники, судя по всему.

Ну, у меня, конечно, сразу монтаж в голове пошел. Китайцы в Чечне — это что-то новое, это покруче англичанина под Аргуном.

— Здорово, — говорю, — мы готовы этот материал, так сказать… осветить.

Они опять переглядываются, мнутся. Я напрягаюсь.

— Проблема? — спрашиваю.

— Ну… как вам сказать…

Вот когда такая муть начинается, я очень этого не люблю. Клевый материал, чувствую, что клевый, только не надо меня возбуждать, а потом бросать.

— Да уж скажите как-нибудь.

Пауза.

— Понимаете, гхм, мы вас всех туда провести не можем.

— Это куда — туда? Это не в Ханкале?

— В Ханкале, только это объект такой… не всех пускать можно.

Я уже начал догадываться.

— А кого можно? Из нас.

— Вот, товарища, — уверенный кивок в сторону Пехоты, — ну… и вас, пожалуй.

Начинаю свирепеть.

— А-а-а, понимаю, политическая составляющая?

— Что? — удивленные глаза.

— Да нет, это я так, о своем. Так что, вот этих товарищей туда пускать нельзя? — показываю на Муху и Руслана.

Мнутся.

— Ну, только двоих можно.

— А почему именно меня и его? — показываю на Пехоту.

— Ну… а можно вас на минуточку, — показывает глазами на выход.

Ага, за мальчика меня держит. Нет уж, при свидетелях будем разговаривать.

— Нельзя. Значит, так, товарищи, не знаю, почему туда только двоим можно, и не знаю, почему именно нам двоим, — тыкаю себя пальцем в грудь, потом указываю на Пехоту, — хотя догадываюсь. Но если эти два товарища, — показываю на Муху и Руслана, — вам не подходят по внешнему виду, то ничего не получится. Это — съемочная группа, работают все четверо, и никак иначе.

А потом я произнес сакраментальную фразу. Они, сакраментальные, знаете ли, чаще всего не очень понятны. Поэтому сбивают с толку всяких «подтянутых». А «подтянутые», когда их сбивают с толку, слабеют. И я сказал:

— У нас — рекламное качество!

Это подействовало. Господа офицеры обмякли. Еще через несколько секунд они сдались.

Вышли вшестером. С камерой, штативом, кофрами.

Шли по лагерю минут пятнадцать.

А вот и «объект» — огороженная колючей проволокой территория, метров сто на сто, по углам вышки с пулеметами, у входа бетонные блоки, железные ворота, табличка «Стой! Предъяви пропуск». У ворот два солдата, в касках, с автоматами.

Никаких пропусков у нас не спросили. «Подтянутые» кивнули солдатам, сказали «эти с нами».