Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич - Страница 166

Он умолк, видя, как тихое солнце серебрит ее ноги. Бабочка, белая, с нежной желтоватой пыльцой, кружилась над ними. Билась о светлую ткань и чуть слышно шуршала.

— Я буду твоей женой, — сказала она. — Я дам тебе полную свободу. Буду отпускать тебя в твои странствия, в твои походы и войны. Я знаю, ты станешь знаменитым писателем. Тебе будет дано описать весь этот мир в его тьме и свете. Ты в своих поисках поднимешься на небо и опишешь рай, и спустишься под землю, в жуткую тьму, и опишешь ад. Ты в своих книгах запечатлеешь весь мир, который куда-то рвется, что-то вынашивает в себе — то ли огромную для всех беду, то ли небывалое, предсказанное счастье. Я буду тебе верной женой, помощницей во всех твоих начинаниях. Ты будешь возвращаться домой измученный, может быть, раненый, и я буду встречать тебя, омывать твои раны. Если на войне тебе оторвет руки, я буду твоими руками, стану записывать твои впечатления. Если тебя ослепит взрывом, я буду твоими глазами. Если ты онемеешь, я буду по твоим глазам угадывать твои мысли. Я рожу тебе детей. Троих, четверых, пятерых. Кода они вырастут, я поведу их в лес, который ты посадил. Мы станем собирать в нем ягоды, слушать птиц, и я расскажу им, как ты встретил меня на проселке и мы несли с тобой двух ягнят.

— Милая ты моя!

И опять летела синяя сойка, и дрозды обклевывали красные ягоды, и голубая луна скрывалась за колокольней. И опять лиса выходила на солнечную поляну, и над хлебным полем поднималась жемчужная туча, и поле, полное дождя, синело мокрыми васильками. И двигались боевые колонны, и пикировали на мечеть вертолеты, и кто-то горел, издавая истошные крики. И это был он, лежащий в реке огня, а потом звезда упала в зеленую рожь и погасла, оставив по краям прозрачные спектральные всплески.

Они лежали под пологом среди серебристых пылинок, бабочка неустанно трепетала, и он вдруг подумал, что проживет долгую огромную жизнь и в старости, в сумерках, среди уходящего света увидит эту бабочку под полотняным покровом.

Они пошли в сельсовет и подали заявление о своем желании вступить в брак. По закону требовалось ждать месяц, прежде чем их распишут, поставят в паспортах штампы. Но знакомая секретарша пошла им навстречу и пригласила через неделю.

Через неделю Ольга приехала. Был светлый золотистый день теплой осени, когда леса уже были тронуты желтизной, а в воздухе реяли бесчисленные паучки, переносимые ветром на едва заметных паутинках. В этот день лесники собирались из соседних деревень в Красавино, чтобы ехать на автобусе в лесничество. Суздальцев пригласил их в сельсовет, и все они стали свидетелями бракосочетания. Смотрели, как Суздальцев и Оля отдают секретарше паспорта, а та метит их печатью, вписывает их имена и место, где состоялось бракосочетание, — село Красавино.

После нехитрой церемонии, без венчального платья, марша Мендельсона, нарядных гостей, они гурьбой вышли из сельсовета. Суздальцев зашел в магазин и купил несколько бутылок сладкого красного вина и конфеты. Они все пошли к тете Поле играть свадьбу.

Тетя Поля, превозмогая болезнь, встала к столу. Суздальцев наливал вино. Лесники чинно чокались, немногословно поздравляли:

— Андреич, чтоб, как говорится, полная чаша.

— Чтоб мир да любовь.

— Дом покрепше, да детей побольше.

Тетя Поля, бледная, худая, чуть пригубила сладкую рюмочку:

— Теперь, Петруха, ты долго здесь не задержисся. У тебя вон поводырь отыскался. Уведет. Да и ладно, хорошо с тобой пожили. — Она радовалась за него и тихо горевала, словно навсегда прощалась.

Лесники стали рыться в карманах и дарить подарки. Кондратьев подарил свой отточенный перочинный ножик, которым минувшей зимой свежевал белку. Полунин достал и подарил рыболовный крючок с самодельной начищенной блесной и грузилом. Капралов извлек из куртки свернутый сыромятный ремешок. Ратников достал пуговицу от лесного мундира с двумя дубовыми веточками. А Одиноков картинно расстегнул ремешок своих линялых «летческих», как он их называл, часов и протянул Суздальцеву:

— Бери, Андреич, на память.

Еще выпили, шумно поднялись и гурьбой пошли на остановку, где их подхватил автобус. Увез в лесничество. Тетя Поля снова легла и забылась. А они, новобрачные, пошли гулять по чудесным, озаренным полям, по опушкам с последними неяркими цветами, над рекой, в которой струились едва заметные золотистые нити.

К вечеру набежал легкий дождик, говоря о том, что лето кончилось и начинается совсем другая пора, с темными вечерами, тяжелыми дождями, молчаливыми, красными и золотыми лесами.

Они сидели за перегородкой, глядя, как в оконца стучит дождик, и по стеклу текут капли. На печке висели его обшарпанные куртки, картуз. Качалась под потолком шкурка белки.

— Я сочинила стих, — сказала она. — Это мой тебе свадебный подарок.

— Прочитай.

Она стала читать, и он запоминал эти строки, тихий певучий звук ее голоса под постукивание дождя по стеклу. Думал, что через много лет вспомнит этот стих и прочтет.

Он поцеловал ее, слыша, как за перегородкой тихо во сне стонет тетя Поля.

Когда совсем стемнело, они пошли к реке. Она держала две стеариновые свечки, которые привезла из Москвы. Он нес березовое, расколотое надвое полено. Спустились в темноте к воде. Река текла, пахла холодом опустившейся на воды осени.

Он зажег спички, укрепил на полене обе свечи, запалил их и спустил на воду. Река подхватила этот березовый ковчег с двумя горящими свечками. Понесла, отражая в черной воде. Ковчег удалялся, его тихо крутило, и над водой горели два туманных светильника. Он смотрел, как удаляются свечи, и думал, что это две их души, соединенные вместе, подхвачены бесконечным временем. Удаляются в таинственном потоке. Огни исчезли за поворотом. Некоторое время воздух светился, а потом стало темно.

Взявшись за руки, молчаливые и печальные, они вернулись домой.

…Ольга спала, свернувшись на кровати калачиком, а он сидел под лампой и писал. Город, который когда-то манил его своими волшебными садами, царскими чертогами, драгоценными минаретами, загадочный азиатский город, в который стремился его зачарованный странник, мечтательный путник, теперь окутывался дымом разрывов, сотрясался ударами авиабомб и снарядов…

Герат, огромный, выпукло-серый, как застывшая лава, накаленно дышал. Состоял из бесчисленных складок и вздутий, пузырей и изломов. Будто отвердел, вмуровав в себя голубые осколки мечетей. Остановившийся окаменелый разлив, хранящий дуновение древнего ветра. След чьей-то огромной подошвы, коснувшейся глины. Высохший отпечаток чьей-то великаньей стопы.

Среди офицеров, срывавших голоса от крика, стоял полковник с белесыми бровями и оживленным, почти веселым лицом. Ему не было места среди командиров, ведущих бой. Скорее всего, он был замполитом дивизии. Его тяготила бездеятельность, и он, выбрав Суздальцева, комментировал картину сражения, какой она ему открывалась.

— Сейчас передняя цепь будет ставить указание целей. Красный дым. Так, хорошо, понятно. Наши стоят в блокировке у кладбища, перед зеленым массивом. Тяжело мотострелкам, не город, а дот. Танки бы, танки сюда!

Суздальцев смотрел на мглистый город с множеством глиняных куполов, похожих на печные горшки. Слушал гулы и хлюпанье. Казалось, в городе работает громадная бетономешалка, взбивает пузыри, и они тут же застывают на солнце.

— Пошла, пошла авиация! — комментировал замполит.

Суздальцев запрокинул голову. Тонкий, как стеклорез, приближался звук. Крохотная заостренная капля мерцала, вырезая просторную в небе дугу. Завершая дугу, в кварталах рванул красный клубок. Другой, третий. Эхо взрыва качнуло башню. Помчалось мимо в окраины, к мечетям, минаретам и кладбищам.