Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич - Страница 577

Но рыба была вкусной. Свежей рыбы в Афганистане ведь не давали. Консервы, больше в томатном соусе. Так ими дорожки выстилали. Видел такое в Алиабаде. Спросил: что, мол, пустые? А сержант обиделся. Нет, не пустые. Хочет человек, отсюда возьмет. Но всем уже приелись. Можно было поверить. А как не верить, если бруствер того же Алиабада был обложен промышленными тюками с очищенным хлопком. Вам не доводилось вручную собирать хлопок? В Афганистане не было хлопковых комбайнов.

Чужое кино

В Кундузе объявился оператор киностудии Министерства обороны. Худощавый, нервный, с артистической фамилией Неговский. Игнатов поручил сопровождать его по трассе до Мазари-Шарифа и обратно. Отряд как раз вышел на западное направление. Мишка Новиков повеселел. Шли в его родные места, в 395-й полк в Пули-Хумри, Бандиду, Ташкурган. Но не через Баглан. К тому времени саперы пробили относительно безопасную дорогу через перевал Ирганак, среди безжизненных холмов и такыров Мир-Алама. Там, конечно, была минная опасность, но саперы наши свое дело знали. Щуп на «два колена», и впереди колонны шагом марш на подозрительный участок. Лихо, да? Мальчишка с заостренным прутиком – самое надежное противоминное устройство... Наука, техника... Хрен вам, господа из военно-промышленного комплекса. Вы всегда придумывали, как убить, а потом уж слегка изобретали, как спасти. Наверно, за это меньше платили?

Неговский немало, видать, помотался по Афгану и точно знал, что он хочет снять. Вот ему понадобилось под Мазари-Шарифом в районе завода азотных удобрений снять, как наши бойцы охраняют объект. Он снял пару солдат на земле, доверив мне крутить ручку диафрагмы у «Конваса», а потом захотел снять солдата на фоне неба на вышке. А между тем вышкой этой никто не пользовался. Наверху и настила не было. Одни уголки ржавые. Но солдата загнали, он сделал соответствующий вид. Снято! Слава богу, не упал боец.

Не верьте официальной кинохронике об Афгане. В ней нет ни грамма правды. Разве что пейзажи и глаза людей. А слова, жесты, позы, одежда – все ложь! Неговский упоминал, что этот фильм снимался для наших друзей за рубежом. Для румын, что ли? К тому времени мы успели насолить венграм, чехам, полякам, ну и всем братьям славянам, кроме белорусов, пожалуй.

Но вот что удалось оператору, так это съемки внутри мечети Хазрата Али. Знаменитая «голубая мечеть» Мазари-Шарифа. Святыня Востока. Там хранится рубище зятя Пророка Мухаммеда – Али. Не помню, по каким каналам мы получили разрешение на вход в мечеть. Но нас встретили весьма приветливо. Через минут пять во внутреннем дворе собралась толпа правоверных, которая поощрительно галдела, показывая во все стороны, что нужно снимать. Так что выходили мы с почетным эскортом. А за оградой тем временем, кажется, развернулись учения местной милиции – царандоя. Подступы к мечети прикрывала сотня сарбозов. Их начальству почему-то показалось, что мы живыми из святилища не выйдем. Ну и мудаки! Тогда в мечетях еще никого не убивали. Это потом началось. В годы гражданской войны в Таджикистане и во время прихода к власти талибов. А души грело то, что один из афганских начальников сказал: вы, мол, первые советские, которые вошли в эту мечеть с кинокамерой. Может, и соврал, но все равно приятно.

Авиатур

Кислица привел новых постояльцев. Летчики гражданской авиации. Инструкторы. В Кундузе, по погодным условиям, застрял «Ан-24». Инструкторов двое – кряжистые, спокойные, добродушные. Посидели, чайку попили. Вечером, как положено, ужин братский. Я заметил, что оба гостя с завистью рассматривали фотографии, обсуждали живо пейзажи, детали. Потом командир сказал: «А вот мы ни одной фотографии не имеем. Дома-то и предъявить нечего будет...» Кислица тут же толкнул меня в бок: «Саня, вот тебе путешествие. По кругу. Кабул – Джелалабад – Кандагар. За неделю все увидишь».

Пилоты за идею Кислицы ухватились, пообещали райскую жизнь в Кабуле. А у меня уже взыграло! Черт с ними, с последствиями очередного вояжа. Второй такой возможности не будет (так мне тогда казалось). Гостей, правда, смущала моя войсковая принадлежность. Дело в том, что их рейсы были коммерческие, для афганских граждан. Им категорически запрещалось перевозить вместе с афганцами советских военнослужащих. Предусматривали опасность захвата заложников. Куча афганцев и «сарбазони шурави» в одном салоне – прямой соблазн перелететь за Кандагар или Джелалабад.

Но тут вопрос быстро решился. Для определенных случаев у меня был «нормально-липовый» документ, свидетельствующий о принадлежности к «Совтрансавто». На своих он оказывал парализующее воздействие – они читать на дари не умели. Афганцам же все было «по барабану». Ну, хочет «шурави» представиться советником, так и пусть, его и без бумаги к начальнику проведут. Ну, повесили на краденую «Тойоту» или старый «уазик» мятые посольские (пакистанские!) номера времен Захиршаха, значит, так и надо. А можно и без номеров, все равно пропустят.

«Лучший пропуск – внешний вид», – изрек опер Барласов. В Кабуле наши патрули? Отлично. Никаких афганских шмоток а-ля «Кабул-подвал». Рубашка навыпуск, летние брюки, летние туфли. Все это было. Откуда? Из гуманитарной помощи. Несколько старомодное, но очень качественное и приличное. Утром, оценивая маскарад, Кислица засмеялся: «Экскаваторщик на выходных!» – и ткнул меня в живот: мол, все в порядке. Но попал костяшками пальцев по «макарову», заткнутому за пояс. «Ему и больно, и смешно...» А вот в Иман-сахибе местному озорнику, решившему с разбегу ткнуть меня головой в живот за то, что я дал ему подзатыльник, предупредив воровство пилы с бронетранспортера, было не до смеха. Мальчишка разбил себе лоб, а главное – испытал шок от совершенно непонятного «контакта». Пистолет за поясом под рубашкой меня научили носить афганцы из ХАДа, они были там все худые – хоть гранатомет прячь на животе, и злые, как черти. А кобура может себе болтаться сбоку. Младший офицер должен быть худым. Вот выгода: иду через КПП штаба, стройный, честь отдаю полковнику. А под рубашкой, чешской, на резиночке, – три бутылки за поясом. И руки свободны.

Я взял с собой походный комплект – фотолабораторию. Увеличитель – УПА, бачок, рукав для перезарядки, химикаты и фотобумагу. Даже маленький глянцеватель. Пилоты с уважением осмотрели укладку. Особенно их удивило, что в чемодане были термометр и ареометр. Летчики вообще уважают профессионализм.

Дали «погоду». То есть, как я понял, задержка рейса была вызвана какими-то «неметеообстоятельствами». Такое бывало и у нас. Подвезут бабу, раскрасневшуюся, с тремя баулами, вот и «погода». А так стояли, маялись.

Афганцев, навьюченных хурджинами и тюками, сначала обыскали наши десантники у шлагбаума перед стоянкой, а потом двое «хадовцев» при посадке в самолет. За досмотр принято было платить. Но смотреть на это считалось неприличным.

Насколько я понял в этом и последующих перелетах, роль инструктора заключалась в том, что он стоял за спиной у афганского летчика и на русском языке давал ему полезные советы. А тот, как в армии, «голосом говорил», что намерен делать. Афганские летчики учились в институтах ГВФ в Советском Союзе.

А от всей поездки остались смутные воспоминания. «Привязавшись» к Вазир-Акбархану, посольскому району, где летчики жили на конфискованной у врагов Апрельской революции вилле, я изучил центр Кабула. Добрался и до Майванда, хотелось увидеть знаменитый, облицованный лазуритом памятник – «столп» афганской независимости. Убедился, что город являл смесь былой роскоши и грязи. Афганцев я совершенно не интересовал. Они сразу определили, что у меня нет денег. Позировали перед объективом охотно, вопреки «умным» советам не снимать в мусульманской стране. Наше присутствие обозначалось только истекающими потом патрулями на центральных улицах и грязными бронетранспортерами, носящимися от аэропорта к Дар ул Аману, в просторечии «дворцу Амина» и к крепости Бала-Хиссар над Майвандом.