Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич - Страница 732

– По е…му Афгану – огонь!

Кто-то толково выпустил две сигнальные ракеты в направлении пулеметного огня. Над головами низко заныло, и через несколько секунд серия разрывов грянула на афганском берегу.

Горшенев лежал, уткнувшись лицом в хрупкую, седую полынь, подвернув под себя руки.

– Вы нарушили государственную… На месте… за голову, – металлический голос обрывисто проникал в сознание.

– Мишка? Джума, ты слышишь?

Сзади навалились, вывернули локти.

– Смотри, осторожней. Чтобы не с гранатой. Это у них первое дело. Да пусть он и переворачивает. Эй, «душара», по-русски понимаешь? О, кивает! Поверни дружка лицом.

Отошли неспешно, держа автоматы наготове.

– Мишка, сейчас, погоди.

Пугающая белизна лба и щек. Синие, будто сшитые губы. Красный комок бинта прижат к груди…

– Раз-два-три. Раз-раз. Есть запись. С самого начала. Дата, время.

«– Я уже говорил. В прошлую пятницу… Хорошо, хорошо. Семнадцатого февраля. Этого года, восемьдесят девятого. Шестнадцатого, вечером, я остался ночевать у бывшего сослуживца капитана Горшенева в модуле. Давно не виделись, выпили. В гостиницу поздно было и не на чем. О поездке в Афганистан мы не договаривались. А дальше? Давайте я лучше письменно, а? Привычней, все же военный журналист…

– Вы, Аллахвердиев, в настоящий момент обвиняетесь в измене Родине и, реально, по трем статьям можете получить высшую меру. И судить вас будет трибунал. Разжалуют, погончики срежут ножничками – чик!

– Все, что я мог вспомнить, – изложил… Что еще? Имен, кроме погибшего Горшенева, тоже не помню, точнее, я их и не знал. Это ведь можно проверить, так? Совсем чужие солдаты, офицеры, сборная колонна.

– Ничего, сейчас поможем вспомнить и забыть поможем, если понадобится. Мы же люди государственные». (Топот, возня, приглушенный стон, харканье. Запись обрывается.)

…Ни хрена я тебе не скажу. Не твоего ума дело…И чего тут удивительного? Был ввод – молчали. Был вывод – кричали. Еще ввод – молчи. Так она и трахает нас, мать-история. Это у нас либо фарс, либо трагедия, а ей оплодотворяться надо, как всему живому. Иначе время перестанет быть! Сучонок твой сержант, зуб-то под коронкой. Интересно, почему от собственной крови тошнит?

«– Ни хрена я тебе не скажу, паскуда. Торопишься? Хочешь, стихи почитаю, там написал. Больше скажут, чем протоколы. Вот: «От Кабула до Термеза – сутки. От призыва до протеза – год. Все здоровые солдаты любят шутки. Искалеченные, те – наоборот. Ты промолви: «Вот и кончилась война», разотри слезу по грязному виску. Ах, как блещут на бушлатах ордена. В ресторанах водка по четвертаку. Не мешайте командарму одному молча мост переходить через Аму. Он последний, все припомнится ему. Катит воды мутно-красная Аму». Как? Нра…». (Возня, удары, топот. Запись обрывается.)

Командарм шагает по пустынному мосту Дружбы, командарм там же, но уже с пучком унылых гвоздик, и сын придерживает под руку отца, а на заднем плане – бронетранспортер с развернутым знаменем.

Первый снимок гулял по редакции газеты Киевского военного округа «Ленинское знамя» 11 или 12 февраля 1989 года, за три дня до завершения вывода советских войск из Афганистана. Второй украсил центральные издания утром 17 февраля.

Ничего удивительного! Была репетиция исторического момента. Ну, выдали генеральный прогон за премьеру. Вынесли яичко к Христову дню, с кем не бывает?

Что написано пером?.. Что снято? Как бы не так! А если ничего не написано и не снято, то и вырубать-засвечивать, выходит, нечего?

Вот, в Историческом формуляре 201-й мотострелковой дивизии нет документальных свидетельств об участии в походах, боях (операциях) в 1981–1985 гг. Зато есть такая запись: «14 февраля 1980 г. 201-я Гатчинская Краснознаменная мотострелковая дивизия по приказу министра обороны СССР в составе Ограниченного контингента советских войск введена на территорию Демократической Республики Афганистан для оказания интернациональной помощи в защите завоеваний Апрельской революции 1978 года». Если в таком документе пятилетний провал…

Где свои? Где чужие сны?

Может быть, всему виной мерзкий «афганец» – дух и прах пустыни. То он плавит мозги, то вымораживает. Как в феврале восемьдесят девятого. Что было, чего не было – все едино, когда сливаются земля и небо в бурой мгле…

СТРАННАЯ ФАМИЛИЯ

(Термез. 13 февраля 1989 года)

– Такая странная фамилия. Это не шутка? – смуглая, унизанная кольцами рука осторожно подвинула серо-зеленую книжечку.

– Шутка? Я перед вами, ханум. На фото тоже я. Похож? Могу редакционное удостоверение показать. – В голосе сухощавого майора зазвучали веселые нотки. Это же надо! Глухая ночь. Пограничный город Термез. Обкомовская гостиница – лоно партии, можно сказать, и такой пассаж!

– Не надо вашего удостоверения, – подняла насурьмленные глаза породистая восточная красавица в расцвете лет. – Я не ханум. Аллахвердиев Акбар Акбарович. Смешно, да? Нет такой фамилии.

– Коллеги, у нас, кажется, проблемы. Вот хозяйка говорит, что я – это не я, – майор обернулся в полумрак вестибюля, где за низеньким вычурным столиком заполняли анкеты «коллеги» – плотный капитан с общевойсковыми эмблемами и широкоплечий парень в меховой куртке и вельветовой кепке. Последний и выбрался из кожаного кресла, подливая масла в огонь:

– А-а, пограничная зона. Конечно, это вражеский агент. Бдительность – превыше всего.

Капитан же громко хмыкнул и сверкнул из темноты очками в золотой оправе.

– Мадам, позвольте, – вельветовая кепка, казалось, просочилась вместе с очаровательной улыбкой и сочным тембром за холодное зеркальное стекло. – Уверяю вас – это он. Именно Акбар Акбарович. Посмотрите, у вас есть заявка из Ташкента, ЦК ЛКСМУ. Там все указано в точности.

– Ладно, ладно. Но все равно: не бывает такой фамилии. Второй этаж. Простите, в номере холодно. Отопительные приборы запрещены. Но там есть вторые одеяла.

Подхватили невеликий багаж – по дорожной сумке и картонной коробке у каждого. Майор отстал, на секунду задержался у стойки, что-то негромко сказал на мелодичном языке, отчего луноликая администраторша звонко рассмеялась, изящно повела рукой, как бы отмахиваясь. Ой, было в этом смехе такое, что не требовало перевода, но, тем не менее, у дверей люкса капитан поинтересовался:

– Акбар, на каком языке хозяйку развеселил и чем?

– На благородном фарси, Гриша. Она – таджичка. А сказал, что если замерзнем, то греться к ней придем втроем.

– Никак собрался?

– Нет. Таджички доверчивы и привязчивы. Страдать потом будет.

В номере было не просто холодно: от стены к стене гулял ледяной ветерок. Расположились, попытались полотенцами и старыми газетами законопатить огромное окно, потом бросили эту затею, поскольку был более приемлемый вариант. На свет явилась литровая бутыль, копченое сало, яйца, кольцо домашней колбасы и буханка черного хлеба, посыпанного тмином. Головку чеснока, подбросив на ладони, капитан с видимым сожалением отложил:

– Общаться завтра. Будем благоухать. Не поймут.

– Здесь это не грех, – заметил майор. – Да и колбаса с чесноком. Если пахнет чесноком, значит, мясо ел – богатый человек!

– А сало? Почему мусульмане и евреи сало не едят?

– Гриша, если бы они сало ели поголовно, то что бы нам осталось? – майор поднял в правой руке стакан с янтарной влагой, а левой приблизил ко рту кусок колбасы, облитой смальцем. – Ну, с прибытием нас!

Офицеры выпили, словно выстрелили – залпом, а Павел, отхлебнув слегка, отставил посуду.

– Я, братцы, лягу. Не в жилу, устал.

Лег, не раздеваясь, укрывшись добротной меховой курткой.

Майор и капитан выпили по второй, не сговариваясь, встали молча на поминальный «третий тост» и завершили ужин четвертым стаканом: «Чтобы третий подольше за нас не пили». Потом поверх одеял расстелили шинели, на головы натянули шапки с опущенными ушами и легли, установив стрелки одинаковых аккуратных будильников: майор на шесть часов, капитан – на семь.