Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич - Страница 799

Тем временем наша партия окончила завтрак и под командой лихого капитана Вострикова потопала на плац, где и влилась в колонну карантина. Больше всего меня удивили не размеры плаца — они небыли гигантскими — а то, что на плацу стояло всего около сотни человек, половина из которых были из карантина.

— Полк на операции, — пояснил кто-то за моей спиной.

Я начал осматриваться вокруг себя. Кроме нашей партии, прибывшей сегодня утром и одетой еще в парадки и фуражки, которые мы не успели снять, все были одеты как и положено: в хэбэ зимнего образца, сапоги и панаму. Все, кроме нескольких крепких парней в пилотках. Видеть в одном строю с собой сержантов в пилотках было не менее дико, чем если бы они надели на голову немецкие каски. Тепло, все-таки. Осень осенью, а в пилотке уши быстренько обгорят на таком солнце.

— Откуда вы, пацаны? — спросил я их.

— Из Белоруссии. Учебка зенитчиков.

— Парни! — изумился я, — Какого черта вас сюда-то занесло?

В Ашхабаде, по крайней мере, за полгода учебки мы успели привыкнуть к климату, сходному с афганским. Да и сама Туркмения была все-таки, рядом с границей. Мне и в самом деле казалось глупостью несусветной тащить этих непривычных к жаре пацанов из дождливой Белоруссии через всю страну в солнечный Афганистан. По-человечески мне их было жалко. Несмотря на утреннее время «белорусы» были все в поту и в мыле, как после кросса, и вызывали сочувствие.

— Нас на Германию и Чехословакию готовили, — поделился один из них, — а потом пришел приказ и нашу партию, человек сорок, направили в Афган. Зря ты с ним связался.

— С кем? — не понял я.

— С Амальчиевым. Он тебе этого не простит.

— А он что — папа римский, чтоб я у него прощения просил?

— Полк равняйсь! Смирно! — прервал нашу беседу властный, хорошо поставленный командирский голос.

Перед строем стоял дородный подполковник — зампотыл полка Марчук: в отсутствие всей полковой командирской верхушки он исполнял обязанности командира полка.

Мне показалось странным называть сотню солдат полком. Сотня солдат — это, в лучшем случае, рота. Но в Армии много забавного. Если рота в наряде или в карауле, а в расположении осталась пара-тройка больных, хромых и косых бездельников, то эти-то три человека на любом построении будут именоваться «рота». И когда эту троицу поведут в столовую, то подадут команду: «рота, шагом марш!», хотя три человека — это никакая не рота и даже не отделение. А так, расчет.

Но если подумать, то именно мы, сто человек, стоящие сейчас на плацу, и были полком. У нас даже знамя было. В штабе возле входа в остекленной пирамиде под охраной и обороной часового. Хоть тысяча, хоть десять тысяч солдат без знамени — это толпа. Если толпа вооружена и хорошо организована, то это — банда. А даже пять солдат со знаменем полка — это полк! Со знаменем дивизии — дивизия! Ибо знамя — это не простой отрез красного шелка, а символ воинской чести, доблести и славы. Символ части. При утрате или уничтожении знамени командир полка и начальник штаба подлежат суду военного трибунала, а часть — расформированию.

По малому количеству оставшихся в полку, развод не был ни долгим, ни занудным. Карантину выпало убираться в парке. Кому еще поручить скучную и грязную работу, как не молодым? Остальным было приказано «заниматься по распорядку», то есть расползаться по норам и «нычкам» и продолжать спать. В модуле мы наскоро переоделись в свои хэбэшки, сдали парадки в каптерку и с легкой душой и сытым желудком направились в парк.

Парк по своим размерам равнялся расположению полка: техники в полку было много и ее нужно было куда-то ставить. Он был обнесен тем же каменным забором, который являлся продолжением полкового. Въехать и выехать из него можно было через отдельный КТП, не поднимая пыли в расположении. С полком парк соединялся небольшой железной калиткой как раз рядом с модулями. За неимением асфальта большая часть его была покрыта камнями и щебнем, укатанными до состояния брусчатки, меньшая, но еще довольно значительная часть, разбитая сотнями колес и гусениц в пыль и порошок, являла широкое поле деятельности для духов и дембелей грядущих поколений.

Нормального солдата не пошлют мостить: это долго и хлопотно. Сначала нужно найти машину, чтобы съездить за камнями и щебенкой, потом, нужно эту машину загрузить вручную — свободных экскаваторов не то, что в полку — во всем Афгане было, может, штуки две. Потом привезти все это в парк, разгрузить, разровнять и укатать. И после целого дня тяжелой работы убедиться, что десять человек, надрывая пупки, уложили всего каких-то шесть квадратов брусчатки. Словом, длинная это канитель и солдат из своих подразделений на эту работу бесконечную, как строительство египетских пирамид, командиры отпускали крайне неохотно, находя для них занятие более полезное. А духов и дембелей не жалко было бросить на благоустройство территории парка: духи из карантина еще не раскиданы по подразделениям и за них никто не отвечает, а дембелей — их вообще как бы нет. На войну и в караулы они ходят по желанию, в наряд их не ставят, изнывая от безделья, они считают дни до дома и гадают когда будет первая партия на отправку в СССР. Так пусть хоть делом займутся, а не фигней маются, подавая дурной пример и подрывая дисциплину.

— Значит так, мужики, — заявил Востриков, построив нас в парке, — ставлю боевую задачу. Растягиваемся цепочкой на половину ширины парка и собираем мелкий мусор: бумажки, бычки, консервные банки. Доходим до противоположного забора, перестраиваемся и прочесываем местность на другой половине. Вопросы?

Вопросов не было. Карантин растянулся в цепочку метров на полтораста и, вглядываясь себе под ноги, побрел по парку. Техники на стоянках было немного — она вся была на войне — а та, что осталась, стояла, в основном, возле забора, так что «прочесывать местность» было нетрудно. Гораздо легче, чем грузить щебень, хотя и менее приятно, чем перебирать пряники. Я тоже глянул себе под ноги и охудел…

В Союзе я один раз ходил в караул. К нашим автоматам прилагались два магазина и шестьдесят патронов. Сначала мы снарядили магазины патронами, затем начкар — начальник караула — лично дважды проверил у каждого количество патронов в магазине, и, наконец, дал команду вовсе сдать все патроны в оружейку. От греха. При этом он с помощником снова пересчитал все патроны, раскладывая их по десяткам и только, убедившись, что дебет сошелся с кредитом, сдал патроны в оружейку. На посты мы вышли вооруженные примкнутыми штык-ножами и автоматными прикладами, которыми, если взяться за ствол, можно орудовать как дубинкой в случае нападения на пост.

В учебке нам дали дважды пострелять из личного оружия — автоматов. Один раз три патрона, перед присягой, другой — пять, перед выпуском. Мороки было еще больше, чем в карауле. В караул заступали тридцать человек, а стреляли поротно, то есть по двести. До армии, я уже успел пострелять из четырех видов оружия: из «мелкашки», пневматической винтовки, самодельного поджига и рогатки. Как и всякому нормальному пацану, мне до зуда в ладонях хотелось пострелять из автомата. Почувствовать его вес, тугость спускового крючка, отдачу в плечо от выстрела. Я мечтал поймать в прицел мишень и попасть, пусть не в «яблоко», но, хотя бы, в шестерку. Какой настоящий мужчина равнодушен к оружию?!

Счастье нажать на курок и промахнуться мимо мишени не стоило того, чтобы вообще брать автомат в руки.

Нам выдали по три патрона. Командиры взводов и командир роты дважды проверили, что у каждого именно три, а не два или четыре патрона. Затем под пристальным присмотром офицеров мы снаряжали магазины: раз, два, три патрона в рожке. Потом шел доклад: «курсант Пупкин к стрельбе готов». Подавалась команда: «к бою». Очередной «курсант Пупкин» занимал место на огневом рубеже, отстреливал свои три патрона, промахивался и счастливый докладывал: «курсант Пупкин стрельбу закончил». Предъявив оружие к осмотру — проще сказать — отодвинув затворную раму до упора так, чтобы проверяющий отец-командир мог убедиться в «отсутствии наличия» патрона в патроннике и магазине, занимал свое место в строю.