Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич - Страница 881

— Да, сынок, я поняла. Ну, видишь, как все удачно складывается…

Она, похоже, так с утра и не отходила от телефона. Радуется, конечно, совсем неискренне. Ох, как, наверное, НЕудачно все складывается для НЕЕ. Мама-то не фанат ВДВ… И знает, где Ташкент и что там рядом… Тема Афганистана у меня с ней табу — даже теоретически не обсуждаю. Но географию-то не отменишь. И мама знает ее.

— Все, мам, тут ребята ждут. Целую, привет всем!

— Ты позвони еще, если получится.

— Обязательно позвоню, мам! Пока! Не волнуйся…

Не позвоню я ей больше. Целых 27 месяцев не позвоню.

С самолетом повезло — мой любимый «Ил-86». Большой, просторный. В Ташкент прилетаем ночью, потом — на ж/д вокзал. До утра ждем поезда в Фергану. Кто-то из парней шарится по вокзалу в поисках переговорного пункта, но я «забил» — смысла не вижу еще ночью маму дергать. Да и денег не брал с собой — зачем?

Потом весь день в топке плацкартного вагона. Жарко, душно, пить охота. И спать… Полдороги в каком-то сонном полубреду — то очнешься, то кемаришь…

У кого-то из парней гитара, и песня эта сейчас как нельзя «в кассу».

Проваливаюсь в знойное, похмельное забытье… Это я проснулся или мне уже и во сне слышится?…

А в голове стук колес. До… Ферганы… еще… полдня… пути. Полдня «гражданского» поезда. Полдня неясности и сомнений… Целый поезд стриженых пацанов… Мы еще не знаем, а нас уже всех «определили» в Афган. Весь вагон, весь поезд, всю роту… Через два года на обратном пути в том поезде было бы много пустых полок.

Только под вечер в вагонах-Кара-Кумах посвежело. Уже в темноте прибыли на станцию, вышли из поезда.

Опять построили (надо теперь привыкать к этим постоянным построениям).

— Мы прибыли на станцию Маргелан. Теперь до части на машинах. Садимся плотнее. По дороге не вставать.

Набились в «Уралы», тронулись. Сижу ближе к заднему борту, глазею. Пейзаж чем-то напоминает термезский…

Тут от кабины передают по цепочке какой-то пакет:

— Сбрасываемся деньгами! Из кабины солдаты передали.

Началось, что ли? Пресловутая «дедовщина»? Ну, хрен с ним, у меня все равно ни копейки. И было б, не дал бы… Таких, как я, видно, немало. Через какое-то время пакет снова возвращается:

— Передали, что если не наберем больше — пожалеем потом в части!

Ну, пожалеем так пожалеем — теперь полгода много о чем жалеть придется…

Приехали… Подходят двое из кабины, в таких же панамах, как в Термезе у погранцов:

— Вы че, салабоны охреневшие? Откуда?

— Из Москвы.

— А, ну все ясно, «шлангов»[4] привезли. Ну, вешайтесь.

Ладно, повеситься успею еще, а вот где у них, интересно, береты? Не понял… До утра нас запирают в каком-то клубе. Только расположились — кто на полу, кто на сцене, чтобы доспать, — как с разных сторон через окна и через сцену начинают «просачиваться» какие-то солдаты. Словно тараканы из щелей. Делаю вид, что сплю. Подходят.

— Слышь, часы давай.

— Нет у меня часов.

— А деньги?

— И денег нет.

— Ну, давай махнем х/б на твою одежду. Тебе она уже долго не понадобится.

Пропускаю слова мимо ушей. Как ни странно, погундосив еще немного про какие-то там «самоходы», воины отваливают. Может, и не так страшно все, как говорили? Засыпаю…

Утром нас выводит из клуба какой-то майор. На некоторых пацанах вместо части своей одежды — старые х/б. Майор обрушивается на них, словно на изменников Родины:

— Вот с чего вы начинаете службу! И какие из вас выйдут солдаты! Стыд!

Сколько раз я потом столкнусь с этим в армии — солдат виноват по определению. Даже если он еще и не солдат вовсе — все равно уже виноват. Останься в клубе хоть один офицер, и проблем бы никаких не было. Впрочем, очень скоро это перестанет меня удивлять — привыкну.

А пока нас ведут куда-то по городу. Так странно видеть буйство зелени вокруг. В Москве-то даже почек еще на деревьях нет, а тут даже цветы какие-то цветут. А тепло-то как — красота! И запах, запах какой — благоуханье просто! Ну, уже неплохо…

Заходим на территорию части, идем мимо каких-то складов. По ходу замечаю уже знакомые сооружения для отработки прыжков. Отлично. Солдаты, правда, все в панамах, но эмблемы в петлицах десантные!

Через 15 минут точно такие же панамы, а также х/б, тельняшки и ботинки выдают и нам. Переодеваемся прямо на улице. Свою одежду сдаем — кому она, интересно, нужна теперь? Вот и последнее, что связывало нас с домом, исчезло в темноте склада… Остался только пакет с захваченными из дома конвертами и ручкой.

Зато теперь на мне ТЕЛЬНЯШКА! Первый «настоящий» тельник в моей жизни! Интересно, когда дадут берет? Чтоб все, как у «красавцев»… Правда, пока красавцами нас не назовешь даже с натяжкой. Новые х/б топорщатся, торчат из-под ремня во все стороны, как юбка. В панамах все выглядят, как клоуны. Непривычно… И вот этой клоунской толпой нас опять ведут в клуб. На сей раз в летний. На скамейках внизу уже сидит с десяток сержантов, ждут чего-то. Рассаживаемся. С любопытством смотрим на них. Они — ноль внимания. На сцене стол. За ним несколько офицеров — старлеи, капитаны. По одному начинаем подниматься на сцену, к столу.

Старлей с пышными светлыми усами смотрит куда-то сквозь меня:

— Фамилия?

— Шейнин.

— Гражданская специальность?

— Да никакой пока…

— Шестая рота! Следующий!

Спускаюсь со сцены. Невысокий, коренастый сержант окликает:

— Куда?

— В шестую роту.

— Сюда давай.

Подхожу. Возле него уже несколько пацанов — кого-то помню еще с самолета. Почему-то у некоторых довольно грустный вид. Но сержант весел:

— Ну что, поздравляю! Через три месяца туда.

— Куда?

— Куда-куда — в Афганистан. В августе уже туда поедете.

Сколько я думал об этом, переживал, как ждал этого момента и боялся его. Но и представить не мог, что все свершится так просто и так буднично. Воспитанное советскими фильмами сознание рисовало что-то вроде «Добровольцы, три шага из строя!». А тут… Да ладно, хрен с ним! Зато теперь ВСЕ! ВСЕ!!! Больше не о чем беспокоиться! Свершилось! Я в ВДВ и через три месяца буду в Афганистане. (Даже раньше, чем говорил Вася, — он в учебке пробыл полгода.) Пока я обо всем этом думаю, парней рядом прибавляется. И всех сержант встречает одной и той же фразой про «три-месяца-и-туда». Интересно, это он сам придумал или установка была — «шоковая терапия»? Теперь я понимаю, почему у некоторых такие кислые лица. Хотя таких совсем немного… А может, и не об этом грустят?

Вскоре в нашу сторону направился и спустившийся со сцены Пахом. Приветствие сержанта он воспринял совершенно невозмутимо. С этой невозмутимостью Сане вообще повезло… Даже Афган вошел в его жизнь без всяких волнений и переживаний. Впрочем, и мои волнения по этому поводу закончились.

Предчувствие стало реальностью, и началась совсем другая история.

Позже я пойму, что в то утро, 25 апреля 1984 года, для каждого из нас началась и совсем другая жизнь. Жизнь, в которой есть Афган.

Фергана

(24 апреля — 3 августа 1984 года, 387-й учебный парашютно-десантный полк)

— Товарищ майор, у меня было сотрясение мозга. Товарищ майор, у меня боли головные сильные. Товарищ майор…

Как он достал своими причитаниями, чадо. Только еще заплакать осталось…

— Товарищ майор, меня туда нельзя…

Над бетонкой ферганского аэродрома знойным маревом застыл горячий воздух. Жара такая, что в тридцати метрах все кажется уже миражем. Но все реально — мы, «курки» 6-й учебной парашютно-десантной роты, попавшие в первую отправку в Афганистан, выстроились в две шеренги в ожидании посадки в самолет. Рядом с каждым на бетоне лежит импровизированный «вещмешок», созданный из выданного нам новенького бушлата, в который мы запихали все выданное перед отправкой имущество — парадку, сапоги, берет и т. д. Весь этот нехитрый солдатский набор — вот все, что мы везем с собой в далекий и загадочный Афганистан. Все, чем щедро снабдила нас Родина. А майор, к которому слезливо апеллирует наш поздно очнувшийся сотоварищ, прибыл за нами из Афгана и будет туда сопровождать. Интересный персонаж, не совсем соответствующий моему представлению о суровом вояке: когда в учебном центре мы строем шли к «Уралам», на которых нас доставили в аэропорт, майор шел рядом со строем и… мяукал. Да-да, мяукал! Хотя при этом ничто в лице его и мимике не выдавало этого. Что тем более повеселило всех, несмотря на смутную тревогу, с самого утра неумолимо заполнявшую собой все внутри.