Слово шамана (Змеи крови) - Прозоров Александр Дмитриевич - Страница 74

Однако саам категорически отказывался даже приближаться к низкорослым пузатым зверям, упрашивая, чтобы ему разрешили пойти пешком. В конце концов, боярский сын Толбузин отступил и позволил шаману ехать на санях. А заодно уж повелел собрать в дорогу санный обоз — путь предстоял неблизкий, а потому проще загрузить припасом несколько повозок, чем упаковывать лишние тюки в чересседельные сумки и гнать перед собой целый табун грузовых коней.

Поход начался с Клязьмы. Съехав на лед, обоз из десяти саней, сопровождаемый тремя десятками Росинских и Толбузинских холопов, двинулся вниз по течению, влившись в почти непрерывный поток из тяжелогруженых саней и телег. Шли ходко — по берегам высилось немалое количество постоялых дворов, а потому тратить время на разведение огня, приготовление ужина, на обустройства лагеря не приходилось — тратить приходилось серебро. В день под полозья ложилось верст по тридцать, а потому до богатого града Владимира добрались всего за десять дней.

Впрочем, дальше получилось идти еще быстрее: река стала заметно шире, сани двигались по два ряда в каждую сторону, и запряженные попарно боярские сани легко обгоняли медлительные мужицкие и купеческие повозки, в то время, как веселые холопы с гиканьем расчищали путь. К Нижнему Новгороду вышли спустя двенадцать дней после Владимира и повернули вниз по широкой Волге.

От Нижнего до Казани всего-то полтораста с гаком верст, примерно как от Владимира до Нижнего, но этот путь потребовал уже два десятка дней. Каждый вечер, задолго до темноты, опричник выбирал место для лагеря, и холопы торопливо ставили два шатра — себе и боярам, заготавливали дрова. Уже в сумерках разгорался огонь, на котором в большом казане варилась густая мясная каша. Росин и Толбузин не привередничали, ели из общего котла, а вот самоед нередко отказывался от еды, отходил от лагеря и с головой зарывался в снег. Вскоре его горячее дыхание пробивало в сугробе небольшую отдушину, отчего убежище шамана начинало напоминать медвежью берлогу, и там, под толстым снежным одеялом он и оставался до рассвета.

После двадцати лет в составе Руси, движение по Волге здесь стало куда как оживленнее, и татары не смотрели волком, а улыбались дружелюбно и норовили продать что-нибудь из скотины: барана, козу, слабого жеребенка или кобылу, а то и верблюда. Свиней, правда, не держали, и русских путников это огорчало, но Толбузин только смеялся:

— Ничего! Дай срок, и свиней разведут. Жрать, может, и не станут по своему басурманскому обыкновению, но нам солонину заготовят.

Пару раз он покупал барашков на ужин, но когда Росин из любопытства хотел взять верблюда, отговорил — доить, дескать, не умеешь, стричь рано, а мясо столько сразу не сожрать, придется сани излишне перегружать.

За Казанью волжские берега окончательно опустели. Лишь изредка встречались небольшие деревянные или земляные крепостицы со странными однообразными названиями: Белый Яр, Нижний Яр, Черный Яр, Морковный Яр, Светлый Яр. День проходил за днем, но вокруг не менялось ничего — конские копыта топтали многократно перемолотый ногами, колесами и полозьями снег, медленно сдвигались назад пологие берега безлесые берега. Иногда казалось, что отряд просто топчется на месте, не сдвигаясь никуда, или ходит по кругу, минуя раз за разом одни и те же места.

По счастью, время от времени они нагоняли длинные купеческие обозы — в сотни, а то и тысячи повозок, и тогда из странного, эфемерного состояния бегущей по перекладинам колеса белки они возвращались в мир реальный, в котором случаются события, проживают иные люди, глаз улавливает новое, незнакомое зрелище.

Некоторые купцы предупреждали, что дорога опасна и предлагали остаться вместе с обозом. Некоторые четно предлагали серебро, чтобы три десятка молодых, сильных воинов не торопились, а присоединились к ним. Но Толбузин только добродушно смеялся, и вскоре очередной караван оставался позади.

Несколько раз на берегу Волги и вправду появлялись отряды всадников, поглядывающих сверху вниз на небольшой обоз — но сабли и доспехи, которыми поблескивали холопы Толбузина, и пищали, что откровенно выставляли напоказ холопы Росина, отбивали у конников желание познакомиться с путниками поближе.

За месяц этакого «небытия» погода заметно изменилась. Снег стал рыхловатым и похрустывал образующимися на солнце льдинками, лед наоборот побелел. Днем настолько потеплело, что молодые холопы даже скидывали налатники и шапки на сани и расстегивали рубахи. Самоед перестал зарываться в сугробы, жалуясь, что снег ночью тает и подмачивает одежду. Теперь он спал в одном шатре с боярами, временами досаждая им полуночными заунывными напевами.

Андрей Толбузин начал всерьез опасаться за прочность льда, и теперь вел обоз по берегу, из-за чего скорость заметно снизилась — слишком часто приходилось перебираться через какие-то взгорки, ерики, овраги и просто ямы.

Ледоход застал их уже совсем недалеко от цели — возле казацкого поселения Каменный Яр. Местные жители всячески уговаривали путников остаться у них до конца половодья, чтобы не оказаться в воде на низком месте, но Толбузин понадеялся успеть добраться до города до разлива реки — оставалось-то всего дней пять! Но не успел…

Всего в одном дне пути от Астрахани, у наримановского кочевья, выкатившаяся из волжского русла темная холодная вода заставила отряд повернуть на запад и торопливо убегать в сторону Черного моря, лихорадочно выискивая достаточно обширный и высокий взгорок, чтобы переждать на нем весеннюю воду. На протяжении недели каждый день казалось, что от талой воды удалось оторваться — но каждое утро путники обнаруживали, что в потемках половодье подобралось почти к самому лагерю, и нужно как можно скорее уходить дальше, пока ноги не начали подмокать.

Весна отстала от них только на шестой день, но опричник предпочел сделать еще два перехода, лишь бы не обнаружить себя как-то утром плавающем посреди медленно стекающего в море потока.

— Между прочим, — сообщил он Косте, — где-то здесь и пойдут через месяц янычары, чтобы захватить Астрахань.