Исторический криминальный детектив. Компиляция. Книги 1-58 (СИ) - Шарапов Валерий - Страница 350

Иван нарочно не обрывал исповедь Воскобойникова. Был такой прием, или, точнее, форма допроса, при которой подозреваемому давали выговориться по полной. Это позволяло глубже понять его сущность, разобраться в характере. Да и сам подозреваемый, выпустив на волю пар, успокаивался, раскрепощался.

– Я родился и вырос в интеллигентной семье, где вилку всегда держали в левой, а нож в правой руке. Где женщинам дарили цветы не только по праздникам, но и без всякого повода. Где никогда не ругались матом и могли наизусть прочесть стихи любого русского поэта. И вдруг я оказался среди уголовников в засаленных телогрейках, для которых насилие и бессмысленная жестокость были обыденным делом. То место, куда меня забросила судьба, потрясло. Я узнал, как низко может пасть человек. В нашем лагпункте дрались заточками, ели собак, насиловали друг друга. И запросто убивали за одно слово, за один неосторожный взгляд…

Справедливость восторжествовала – через несколько лет с Петра Терентьевича сняли обвинение и освободили. Однако душа успела угаснуть, как последняя искра в забытом на обочине кострище. Он потерял веру в людей, в себя, в будущее. Квартиру государство конфисковало и возвращать не торопилось. Красивая любящая супруга ушла к другому, едва узнав об аресте Воскобойникова. На прежнюю должность с хорошим жалованьем давно приняли нового человека. Поселившись у престарелой мамаши в коммуналке на Краснопролетарской, он перебивался случайными заработками и вскоре начал пить. Когда появились проблемы с печенью и желудком, попробовал наркотики и открыл для себя новый мир, в котором не было ничего, кроме любви, справедливости и неописуемого покоя.

Случайно познакомившись с Белугой, Воскобойников стал завсегдатаем купеческого дома в Грохольском переулке. Однако он ничего не знал о происхождении наркотического вещества. Ни разу не видел Лёву Северного и людей, доставлявших наркотик в притон.

Для следствия Петр Терентьевич оказался бесполезен. Посчитав себя лишним на этом свете, он просто убивал свою личность, свое тело. Потихоньку, шаг за шагом, неделю за неделей. В Грохольский он захаживал, когда в кармане набиралась нужная сумма. Набиралась она с трудом, так что о частом посещении притона речи не было. В лучшем случае он приходил туда дважды в месяц. Кого-то из гостей Белуги он знал в лицо, но ни с кем не заговаривал, не сближался. Зачем? В мире грез земные приятели и связи ни к чему.

– Ну а что-нибудь особенное или подозрительное, Петр Терентьевич, в купеческом доме не замечали? – завершая беседу, спросил Старцев.

– Думаю, с вашей точки зрения, там все было подозрительным, – резонно заметил Воскобойников. – По дому разгуливать не разрешалось. Только при надобности до уборной, а парочки за дополнительную оплату посещали комнаты для плотских утех. Кажется, их было две. Белуга строго следил за дисциплиной и соблюдением тишины; постоянно подходил к окнам и осторожно поглядывал на улицу. Время прихода разносил, чтоб на крыльце не толпился народ; выпускал тоже по одному.

– В общем, соблюдал конспирацию, – подсказал Старцев.

Воскобойников почему-то испугался этого слова.

– Нет-нет, гражданин начальник! – заволновался он. – Ни о чем политическом в доме на Грохольском никогда не говорили! Клянусь собственным здоровьем! Туда приходили с одной целью – получить шприц с дозой!

– Ладно-ладно, верю, – успокоил допрашиваемого Иван Харитонович. – Но если вдруг вспомните что-то важное… брошенную невзначай фразу Белуги или еще что – немедленно сообщите.

К началу допроса Гиви Эмухвари в больницу НКВД подоспел Егоров. Это прибавило Старцеву уверенности, ибо тот преуспел в общении с криминальными элементами. Все блатные – от малолетней босоты до закоренелых и уважаемых воров – почему-то сразу определяли в нем человека, которому можно доверять и с которым можно говорить на равных. У Старцева так не получалось. Он старался и даже копировал поведение подчиненного, но… асоциальные элементы частенько принимали его за фраера или мусорка.

Прежде чем охранявший палату сотрудник НКВД отпер ключом дверь, Егоров вынул из кармана брюк пистолет и сунул его за пояс.

– Никогда не знаешь, чем закончится задушевная беседа, – улыбнулся он.

– Неужто приходилось палить?! – подивился Иван.

– Нет. Но рукояткой по башке разок двинул…

Палата, в которой содержался выздоравливающий рецидивист, отличалась от других оконцем шириной всего в одну пядь[259] и наличием в углу металлического унитаза, вроде тех, что устроены в железнодорожных вагонах дальнего следования. Сделано это было для того, чтобы свести к минимуму вероятность побега таких, как Эмухвари. Хотя в данном случае этому типу ничего серьезного не светило и бежать он, скорее всего, не собирался.

Сыщики застали Гиви стоящим в правом углу. В покрытом эмалью жерле унитаза звонко журчала струя. По лицу рецидивиста блуждала счастливая улыбка.

– В очередь, начальнички, – не оборачиваясь, сказал он почти без кавказского акцента.

– Не промахнись, – посоветовал Старцев и добавил: – Заканчивай. Закрывай свой фонтан.

– Извиняй, начальник, это от меня не зависит, – равнодушно проговорил Гиви и поправил штаны.

– Присядь-ка. Есть разговор.

Закончив свои неотложные дела, «больной» вразвалочку подошел к солдатской койке и плюхнулся на нее.

Гиви Эмухвари был обычным вором-рецидивистом, ровесником двадцатого века. Тощая сутулая фигура, синий орел на груди, тяжелый прилипчивый взгляд и сжатые кулаки в длинных рукавах коричневой пижамной куртки.

Начинал он криминальную карьеру в Кутаиси, затем перебрался в Тифлис. К середине тридцатых годов зрелому вору в Закавказье стало тесно и опасно – слишком много нажил врагов. Потому перебрался в Краснодар, но и там не остепенился, не завязал. В одном из эпизодов своей криминальной деятельности, вошедших позже в объемное уголовное дело, Гиви вымогал деньги у рыночного торговца. Тот упорствовал, не платил. Тогда грузинский вор выкрал его младшего брата, запер в сарае на городской окраине и каждый день отрезал по пальцу. Пальцы он подкидывал в свертках под дверь торговцу до тех пор, пока тот не стал сговорчивым.

Жизнь Гиви Эмухвари состояла из преступлений и отсидок в лагерях. Он даже не пытался отыскать кусочек малоизведанной для него суши, затерявшейся между этими двумя морями. Выходил из лагеря, отсыпался, отъедался, отпивался. И снова нырял с головой в набегавшую волну подвернувшегося криминального дельца.

Удивительно, но сейчас зацепиться оперативникам было практически не за что. Не успел Гиви нагуляться и чего-то натворить. Или же натворил так, что органы пока были ни сном ни духом. Развалившийся перед гостями рецидивист прекрасно это понимал.

За дело взялся Егоров. Старцев отошел к окну, приоткрыл узкую створку, закурил. Мешать Василию плести кружева переговоров он не собирался. Закурил же специально, чтоб подразнить табачком Эмухвари. Сам грузин ни о чем не попросит – воровское достоинство не позволит, а подразнить и поцарапать нездоровые нервишки можно.

Егоров говорил с Гиви ровно и на его языке. Без излишней вежливости, но и без грубых оборотов, без угроз. Разговор понемногу расходился.

– …За мной, начальник, ничего нет – чист перед законом, – уверенно вещал уголовник. – Да, ширяюсь всякой гадостью, но это мое личное дело. Я строго чту статью 179 УК РСФСР – не изготавливаю, не храню с целью сбыта, не сбываю.

– Чем баловался?

– Разным… Промедол, текодин, амфетамины… Чего достанешь, тому и рад.

– А на немецком препарате давно? – аккуратно подводил к главному Василий.

– Как вышел на свободу, так и подсел. До последней ходки о нем никто не слыхивал, а тут нате вам. Встретил Белугу, он и рассказал о новом марафете.

– Ты на свободе с конца мая, верно?

– Да, скоро три месяца как гуляю.

– И прям-таки чист?

– Как скальпель у здешнего хирурга. Не нагулялся еще, вот и живу паинькой.