Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 1099

Казик был на всё согласен:

— Давай, прям сегодня к тебе и заскочим, ближе к вечеру, я помогу. А вдруг и Шимека застанем?

— Если вернутся, почему нет?

Режиссёр многосерийного кошмара с неизвестным названием очень дорожил двумя отлично подобранными статистами с подходящими жуткими физиономиями. Оба в герои-любовники не лезли, торчали на площадке, когда надо и не надо, и без малейших протестов получали гонорары меньше некуда. О таких дешёвых и беспроблемных статистах можно было только мечтать.

Поэтому режиссёр терпеливо сносил малочленораздельные вопросы Шимека, которые тот время от времени задавал — о его коллеге, ну, том самом, что года два назад аккурат в тех местах, где сейчас снимали, искал места под натурные съёмки. Звали его как-то… Овражек вроде бы…

Никакого Овражка режиссёр знать не знал, а вот о местах под натуру вспомнил, поскольку ими очень даже воспользовались. Материал был в наличии, продюсер, учитывая уже понесённые расходы, потребовал экономить, снимать именно там и больше ничего не искать. Время года и погода вполне подходили. Овражек, правда, звался Окопчиком, и его мнения никто не спрашивал, поскольку нанят он был на натуру в качестве фотографа, оператора, ассистента сценариста или чего-то в этом роде, а свои авторские права запродал телестудии на всю оставшуюся жизнь.

Реквизиторша нашла Шимеку его адрес и номер мобильника, признавшись сослуживцам, что готова найти тому Янтарную комнату и Святой Грааль в придачу, лишь бы он перестал совать свою морду в самый неожиданный момент туда, где она находится. Вроде и привыкла уже, не взвизгивает и в обморок не падает, а всё одно неприятно. Пусть получит и отцепится.

Несмотря на столь доброжелательное отношение в трудовом коллективе, Шимек счастливым не казался.

Зато мечтавшему увидеть его Казику повезло. Они как раз упаковывали скромный скарб Мунди, когда обе восходящие телезвезды вернулись со съёмок. Уже с лестничной клетки донеслось мнение Шимека. Правда, даже в самых жёстких публикациях его высказывание пришлось бы заменять многоточием или вообще изымать:

— Падла грёбаная. Не понравилось ему, дураку. Педераст… (скажем: негативно воспринимаемый мужской частью общества; с женской возникли бы проблемы).

Казик и Мундя с интересом повернулись к входящим.

— И чё? — полюбопытствовал Мундя.

Казик молчал, только смотрел во все глаза. И не разочаровался.

— А вам какого тут надо? — нелюбезно ответил Гжесь.

— А чё? — ощетинился Мундя. — Живу я здесь, нет?

— Многовато тебя…

Казик по натуре был оптимистом, опять же именно в этот день в нём нежданно-негаданно прорезались дипломатические способности, совершенно непонятно откуда взявшиеся. Он пришёл с большой сумкой, ещё нетронутой, и повёл себя на удивление по-светски.

— К себе на хазу его забираю, пока у нас пусто, — вежливо объявил он и потянулся за сумкой. — Я тут подумал, чтоб того…

Неторопливо и даже торжественно Казик принялся извлекать из сумки вспомогательные продукты. Прямо сказать, изысканные. Пиво, паштет развесной, такую же ветчину, шматок сыра и всего-навсего пол-литра. А в придачу копчёного лосося в сеточке. Лосось окончательно всех добил, одно слово — Версаль.

— Это как понимать? С какой радости?

— Да ни с какой. Просто так, за знакомство.

— За знакомство — это когда въезжают, а не съезжают, — произнёс с подозрением Шимек, оторванный от своих впечатлений.

После секундного колебания Казик достал другую пол-литру:

— А оно так и получится: два в одном.

Честно говоря, звёзды малого экрана и без того уже возвращались после «двух в одном» — позднего обеда, перешедшего в ранний ужин, но выставленная на стол снедь выглядела очень соблазнительно. Гжесь перестал наезжать, общество брата он в гробу видал и, собственно, рад был, что тот временно выметается. А Казик правильно подлизывался, с понятием пацан, не абы с кем дело имеет, а потому можно и принять угощение.

Что и было сделано. В процессе же стали понятны причины дурного настроения Шимека.

— Дерьмо притырошное, — сердито бухтел он. — В Краков его понесло, мобилу у него увели, да любой козёл мобилу устережёт, а этот тормоз не может, бортанула его, а что ещё с таким говнюком должна была сделать, плевать на него ментам, невиновный он, вишь ли, невиновный, щас, лох он сраный, только я его, где хошь достану и с живого не слезу…

Прерываемое застольем высказывание показалось участникам не слишком понятным. Шимека прижали, и за второй пол-литрой выяснилось, что «дерьмом притырошным» является тот самый оператор-фотограф Окопчик, который искал натуру для телевидения и карьеру решил продолжать тоже на телевидении, только краковском, где оказался абсолютно недоступен. Посеяв мобильник, приобрёл, разумеется, новый, но варшавскому телевидению он вместе с новым номером был до лампочки. Как и полиции, поскольку полиция занимается виновными, а не наоборот, и таковых, как это ни странно, в стране большинство. А Шимек из-за всей этой байды потерял единственную в мире, но уж он её отыщет или разнесёт всё к чертям.

«Единственная в мире» аудиторию заинтересовала.

Побуждаемый адреналином и сотрапезниками, гость из провинции описал даму, ничуть не смягчившись. Наоборот, только свирепел, особенно в отношении Окопчика, а во вторую очередь на сонную полицию. А уж под конец на себя — за то, что не стребовал с вожделенной красотки ни имени, ни адреса — правда, себя оправдывал свалившим его тогда зловреднейшим гриппом, пришлось чуть не месяц проваляться. Опять же уверен был, что такое чудо каждая собака на телевидении знает. А оказалось — нет, вот уж облом так облом.

Красочность высказывания и богатый словарный запас, по сей день игнорируемый всеми приличными словарями, привели к тому, что Казик — потомственный обитатель самого криминогенного района польской столицы и, мягко говоря, не понаслышке знакомый с такого рода лексикой, внимал с упоением и неожиданно для себя самого вдруг нащупал связь.

— Погодь! — не утерпел он. — Что-то я краем уха… Было в этой нашей… Ну, где работа у нас… Это когда тебя того, — повернулся он к Мунде, — той стрелой… Мелькнула там одна…

Мундя чуть было не подавился, но тоже блеснул небывалой сообразительностью.

— Мелькнула, точно, — подчеркнул он с особой интонацией. — Только, что ты гонишь, лошара, с какой стрелой — с арматурой! Когда у них посыпалось…

— А, ну да… — опомнился Казик. — Факт, прибежала такая, с бумажками — по фигуре вроде похожа. И волосы гривкой. Тебе позарез ту надо, а то, может, и наша бы сгодилась? — До парня вдруг дошло, что его несёт и как опасно он приблизился в своих мемуарах к теплице с запрятанной там добычей, стибренной у Гжеся. Казик похолодел, и временное просветление в мозгах моментально его покинуло. — Только она не с телевидения, а с той фирмы, в смысле проектного бюро.

У Мунди голова ещё работала:

— Факт. Пока я Казя пас, она всё там моталась с какой-то макулатурой. И собака тоже моталась, так я больше на собаку того… потому как чужой ещё был…

— Что за фирма? — как-то странно спросил Шимек.

— Большая, — уважительно ответил Казик. — Здоровенная.

— Переклинило тебя, что ли? — взбеленился Гжесь. — Какая конкретно?

В уточнении, что за фирма, Шимек активного участия не принимал, старался в основном Гжесь, задавая массу наводящих вопросов. Зачем оно ему надо, ни за что бы не признался, хотя вёл себя весьма предусмотрительно. Брат впрягся в работу, да и хрен бы с ним, а вот он, Гжесь, другое дело, раз прибился к телевидению, надо за него держаться, голубой экран — это сила…

Прощальное знакомство завершилось в тёплой дружественной атмосфере, каждый получил что хотел.

Майка вернулась вечером с опозданием на два дня. По телефону она предупредила семью, что задержится на три — так поначалу выходило, — поэтому её никто не ждал. Сама она была этому страшно рада, поскольку получила чуток свободного времени, могла отдохнуть, распаковать вещи, хотя бы частично, и проверить, что творится дома.