Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 1176

Вот такой непосредственной она, моя Эвелина, всю жизнь была! Бонтонный Кароль вынужден был незаметно толкнуть жену в бок. Эвелина спохватилась и закончила:

—... больше всего хочется знать, удалось ли тебе уладить свои имущественные дела в Париже?

Да, поговорить нам есть о чем. Я позвонила, вызывая камердинера, и еще раз убедилась, что на Мончевскую можно положиться. Винсент только ждал от меня знака и сразу явился с подносом, уставленным всевозможными напитками, затем моментально появились закуски, среди них — коронный номер Мончевской — крохотные пирожные из творога.

Однако я выполнила еще не все обязанности хозяйки дома. И поинтересовалась, опять же стараясь равномерно дозировать в голосе вежливый интерес хозяйки дома, внимание к гостям, и в то же время не проявляя назойливого любопытства или чрезмерной заинтересованности:

— Я не ошиблась, приехали вы ко мне не одни, кто-то вас сопровождал? Или просто попутчик, по дороге оказалось?

Эвелина переглянулась с мужем, однако Кароль молчал с самым невозмутимым видом, явно не собираясь рта раскрыть, так что ответ давать пришлось Эвелине.

— Ах, боже мой, надо было сразу тебе сказать, но как я тебя, мою бедняжку, увидела, сердце стиснуло и слезы полились, и позабыла обо всем на свете, даже о хороших манерах. Вот и не знаю, правильно ли я поступила или допустила бестактность, так что загодя умоляю, дорогая, прости меня, если что не так!

Разумеется, я прощу, уж очень разобрало меня любопытство.

— Ну что ты, дорогая Эвелина, зачем такие слова? Ты ведь знаешь — мой дом — твой дом, и я уверена, никакой бестактности ты не совершишь. В чем дело? Рассказывай!

Эвелина решилась.

— Видишь ли, дорогая, мы привезли тебе гостя, тебя не спросясь, причем, признаюсь, из-за него заявились к тебе на другой день по твоем приезде, чего не должна делать хорошо воспитанная дама, что ни в какие ворота не лезет, видишь же — я вся так и горю от стыда, но уж очень он просил, а я не могла отказать. Он познакомился с тобой еще задолго до твоего замужества, а потом много путешествовал по свету, вернулся недавно и только о тебе и говорит. Но не это главное. У него для тебя какое-то важное сообщение, из-за чего он, собственно, так и настаивал на приезде к тебе в такой неприличной спешке, без твоего приглашения. Правда, он вроде бы какая-то твоя дальняя родня по французской линии...

Сердце так и упало. Арман! Мурашки побежали по телу, однако я собрала все силы, призвала все свое мужество. Раз козе смерть!

И почти спокойно перебила Эвелину:

— Да что ты оправдываешься? Сейчас Винсента пошлю за ним, где это видано гостя за дверью держать?

— Но он не осмелился без твоего приглашения...

— Так скажи наконец, кто же он?

— Граф Гастон де Монпесак. А он дальняя родня Фелиции Радоминской...

Эвелина что-то еще говорила, но я уже ничего не слышала. Великий Боже, Гастон!

Хорошо, что я успела отправить за ним Винсента, сейчас я была бы не в состоянии даже дернуть шнур звонка, не говоря уже о словесном распоряжении. Ноги подкосились, пришлось опереться о спинку кресла, благо оказалось под рукой. Уж не знаю, что выражалось у меня на лице, я вся пылала, голос Эвелины доходил как сквозь вату в ушах.

И в этот момент в дверь гостиной вошел Гастон.

Просто чудо, что я не бросилась ему на шею, ноги — и откуда в них сила взялась? — сами рванулись к любимому, я даже сделала два шага, да, по счастью, путь преградило кресло с сидящим в нем Каролем, и это препятствие заставило меня малость опомниться. Да и Гастон вел себя... ну, не совсем так, как должен вести себя Гастон, встретившись со мной после разлуки. Вовсе не кинулся ко мне со всех ног, а остановившись в дверях, уже оттуда принялся кланяться и извиняться за назойливость. Поскольку Эвелина глядела на меня большими глазами, пришлось свое двусмысленное поведение объяснить моим смущением по поводу того, что заставила гостя так долго ждать за дверью.

Пробормотав извинения, я пригласила гостя войти, а сама не сводила с него глаз. Ну конечно же, это оказался тот самый незнакомый молодой человек, которого я увидела накануне своей свадьбы и запомнила на всю жизнь. Правда, теперь он стал старше на восемь лет, но я его сразу узнала. Тот самый, которого я встретила в Париже в двадцатом веке и полюбила без памяти и за которого собиралась выйти замуж в октябре, о чем вот этот молодой человек в дверях гостиной не имел ни малейшего понятия.

Может, мне и удастся выйти за этого Гастона... только в каком же это будет столетии?

Новый Гастон был мною приглашен на ленч, то есть, я хотела сказать — на второй завтрак и после церемонных отказов принял-таки приглашение. Что и говорить, у этого Гастона безукоризненные манеры, умение вести себя в обществе и поддерживать светскую беседу. За завтраком он мимоходом упомянул, что и впрямь должен мне что-то сообщить, но не за столом же, улыбаясь при этом Эвелине и говоря ей какой-то комплимент. И с Каролем нашел о чем поговорить, однако смею думать, что моя особа произвела на него неотразимое впечатление, о чем свидетельствовали заблестевшие глаза, а любая женщина поймет сразу, если произведет сильное впечатление на мужчину. Эвелина тоже это заметила, многозначительным взглядом дала мне понять — все видит, все понимает, но не позволила себе ни малейшего намека в разговоре.

Теперь мне надо было хорошенько подумать о новых встречах с гостями, ведь и с подружкой, и с Гастоном надо встретиться наедине, да и встречу с паном Юркевичем тоже откладывать нельзя. Предстоящие два дня будут у меня весьма насыщенными.

Очень надеюсь, что завтрак прошел нормально и я не допустила никакой промашки, потому что все мысли мои были заняты Гастоном. Стараясь тоже притушить блеск в глазах и не смотреть только на графа, я думала — какие же все-таки они разные, вот этот Гастон и Гастон парижский, сто лет спустя. Человек — тот же самый, а вот одежда, поведение, манера держать себя, прическа... Там, в Париже, я сразу отметила в Гастоне сдержанность, бросающуюся в глаза на фоне всеобщей распущенности, и полюбила его за это. Этому же Гастону мне хотелось бы пожелать не быть таким скованным, таким уж слишком воспитанным.

Учитывая, что я только сегодня вернулась из дальнего путешествия, и речи быть не могло о приглашении кого бы то ни было из них на обед.

Никто из них наверняка не принял бы приглашения, надо быть последним хамом, чтобы так обременять еще не отдохнувшую после дороги хозяйку дома. Эвелина мне даже сделала комплимент — она, дескать, удивлена, как это я, едва переступив порог дома после долгого отсутствия, сумела все так чудесно устроить, так распорядиться, никто из дам, она, Эвелина, уверена, не принял бы гостей, ибо после отсутствия хозяйки в доме столпотворение, надо и дом, и прислугу, и усадьбу, и себя в порядок привести, я же выгляжу так, словно и не уезжала никуда, а в доме все в поразительном порядке. Она, Эвелина, испытывала жуткие угрызения совести, сваливаясь мне на голову именно сегодня, но уже не испытывает.

Улыбаясь, я всю заслугу приписала Мончевской, и это была чистая правда: домоправительница она отличная и прислугу держала крепко в руках.

Больше всего потребовалось мне самообладания при прощании с Гастоном. Язык просто чесался — так хотелось предложить ему остаться на ужин уже сегодня, ну хотя бы под предлогом сообщить мне то, что он собирался. Однако вспомнила пана Юркевича, которого на сегодняшний обед пригласила, и это очень помогло соблюсти приличие. Да и по глазам Гастона было видно, что он воспользуется первым удобным случаем посетить меня.

В свои покои наверху, проводив гостей, я вернулась уже совсем успокоившаяся, во всяком случае, душевное равновесие удалось обрести.

А вот Зузя за время моего отсутствия, похоже, напротив, утратила остатки самообладания. Я застала ее сидящей среди моих распакованных парижских шмоток в полной прострации. Того и гляди начнет лить слезы и в отчаянии заламывать руки. О боже, как же непросто дается мне переход из одного времени в другое!