Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 640

Обо мне Дарек ничего не сказал милиции. Не потому, что собирался умышленно скрыть мою причастность к заинтересовавшему их объекту, — просто забыл обо мне.

Здорово продвинуло расследование вперед убийство Гоболы. Правда, там малость подкачала местная комендатура, сделав ставку на момент ограбления. Болеславским пинкертонам понадобилось очень много времени, чтобы установить, что ничего, кроме бумаг, похищено не было. Даже деньги остались лежать в ящике письменного стола. Что ж, не везде следователей отличают расторопность и сообразительность.

Когда в распоряжение майора Вюрского попала магнитофонная пленка с записью нашего с Мачеком разговора в моей машине, я уже была в Канаде. Пока обнаружили связь между старыми архивными делами и свежим убийством, пока пришли к выводу, что я с этим как-то связана, я успела вернуться и опять уехать в Данию. В отличие от Болеславца Канада действовала оперативно, уже через две недели после смерти Михалека в распоряжении наших властей оказался мой зуб, но понадобилось время, чтобы отыскать поликлинику, где делали рентген. Моя причастность к афере больше не вызывала сомнений. Было заведено уголовное дело, которое поручили вести капитану Леговскому, впрочем, он сам просил поручить его ему, а советником и консультантом стал майор Вюрский. Меня не вывезли из Дании под конвоем и в наручниках исходя из того, что я уже давно мотаюсь по свету и всегда возвращалась добровольно, по всей вероятности, вернусь и на сей раз.

Канада и Дарек очень помогли капитану Леговскому. Вместе с зубом из Канады поступили и другие материалы, в том числе и фотография человека, утонувшего в озере, он же фигурировал и на Дарековых снимках. Я назвала имя этого человека. Теперь перед капитаном стояла задача — выжать из меня все, что возможно.

Беседа наша с капитаном как-то не очень хорошо складывалась. На мой взгляд, однобоко он ее ведет, совершенно игнорирует оборотную сторону медали. И еще — я никак не могла решиться, стоит ли говорить милиции о том, что карты у меня. Для них это очень важно, согласна, но ведь для меня еще важнее, можно сказать, вопрос жизни и смерти. Кто их знает, в милиции тоже разные люди сидят... А я уже видела в своем воображении собственный хладный труп, что отнюдь не располагало к откровенности.

Впрочем, не такая у меня натура, чтобы темнить, и я ляпнула:

— У нас с вами разные цели. Вам лишь бы только раскрыть убийство Гоболы; все прочие дела, только что вами зачитанные, уже по срокам давности давно сданы в архив. Мне же хочется сделать так, чтобы спрятанные реликвии не попали в руки мошенников.

— А кто вам сказал, что мне этого не хочется? Что меня волнует лишь убийство Гоболы?

— Никто не сказал, так просто подумала.

— И напрасно подумали. Как вам кажется, почему именно я вашим делом занялся?

— А чего тут странного? Вам поручили, вы и занялись.

— А вот и нет, я сам вызвался. Еще школьником довелось мне побывать в Чехословакии, учитель повел нас по пражским музеям. А когда мы вернулись, он же несколько раз сводил нас в наши музеи, теперь я уверен — специально. Во всяком случае, мне это всю жизнь перевернуло. И в милицию я пошел специально для того, чтобы всеми силами воспрепятствовать вывозу из страны остатков нашего национального достояния. И раз уж у нас об этом зашел разговор, могу сказать, что три года я специально изучал историю искусств. Нам уже давно известно о существовании могучей международной шайки торговцев награбленным немцами имуществом, в поле зрения органов давно попали люди, интересующиеся кладами и немецкими картами, материала накопилось достаточно. А сейчас появилась возможность одним махом два дела сделать: поймать убийцу Гоболы и прихлопнуть шайку, ведь она же разрастается в бесконечность, главное — не упустить время. У вас еще будут вопросы?

— Потом. Вы немного меня успокоили, могу поделиться своими соображениями. У меня получается, что человек с протезом у них всему голова. А фредю вы уже посадили?

Капитан Леговский нахмурился.

— Мы недавно поняли, что следовало установить за его домом наблюдение. Людей у нас маловато... К счастью, помог парень, что живет напротив...

— Минутку, — невежливо перебила я. — Насчет их шефа. Один из двух: или тот с протезом или некий Альфред Бок. Да нет, даже из трех, шефом, мне кажется, может быть и некий тип из нашего министерства культуры, так выходит по моим расчетам, таинственный индивидуум, прямо беда! Триумвират получается. Может, вы разберетесь?

По лицу капитана было видно, что он решает — сказать или нет.

— Ну хорошо, скажу, — решился он. — Альфред Козловский и Альфред Бок одно и то же лицо. Из Польши он уехал в шестьдесят первом году и принял гражданство ФРГ, бросил здесь жену и детей. Сменил фамилию. «Бок» по-немецки значит «козел», понятно? Инвалид, руку потерял на фронте, вместо левой руки у него протез. Ваш триумвират превращается в дуэт, правда?

Я глядела на капитана как баран на новые ворота и чувствовала — что-то не сходится. Как это — одно лицо? Алиция ведь не слепая...

— Телефон! — воскликнула я. — Надо срочно позвонить Алиции! Среди этой кучи аппаратов на вашем столе есть ли хоть один обычный? А счет мне потом можете прислать, оплачу!

— Пожалуйста, можете позвонить... Алиция, к счастью, оказалась дома и сразу подняла трубку.

— Слушай, у него были обе руки? — спросила я.

— У кого?

— У того бандита, что стоял внизу. Ну ты еще цветочным горшком ему в мозоль угодила, помнишь?

— Помню, только не горшком, а ящиком с луковицами тюльпанов, и не в мозоль, а в испорченную лампочку...

— О Господи, да это неважно, тот, которого звали Альфред Бок!

— А я не помню, который из них был Альфред Бок.

Господи, пошли мне терпение!

— Ладно, не помнишь, но бандитов было двое, это помнишь?

— Это помню.

— Припомни, у каждого из них было по две руки ли нет?

— Если бы было по три, я наверняка обратила бы внимание.

— Но могло быть и по одной!

— Тоже обратила бы внимание, ведь это неестественно.

— Вот именно, неестественно. Может, у кого-нибудь из них рука выглядела неестественно? Протез, например...

— Если у кого из моих бандитов и был протез, то настолько хороший, что я его не заметила. И не только я, полиция тоже. Когда в полицейском участке у них брали отпечатки пальцев... С протеза брать не стали бы, верно ведь?

— Пожалуй. Ну ладно, это все. Если что вспомнишь, не звони, я сейчас не дома. Пока.

Я положила трубку. Капитан Леговский с интересом слушал наш разговор и сделал правильный вывод:

— Надо будет связаться с датской полицией. Проверим... Вот видите, какие интересные вещи я от вас узнаю. Недаром Матеуш вас рекомендовал...

— Минутку. Самого интересного я вам еще не сказала. Скажу, но немного погодя. А сейчас хочу дать совет. Лесничий Ментальский у вас на подозрении?

— В чем?

— Да в чем-нибудь. Как вы к нему относитесь? Честный он человек, по-вашему, или наоборот?

— Ни в чем особенном мы его не подозреваем и относимся нормально. Другое дело, что всего нам не сказал. А что?

— Не сказал и не скажет, не так это все просто. Мне тоже не скажет, а вот Мачеку — пожалуй. Мой приятель Мачек для Ментальского — продолжение его партизанской юности, Мачеку он поверит, Мачеку он расскажет. Советую вам вместе с Мачеком поехать к Ментальскому и там пообщаться с ним. Можете расставить там своих людей, если нам не верите, но так, чтобы Ментальский не знал. Думаю, такой разговор даст больше, чем все официальные допросы.

Капитан Леговский задумался.

— Ментальский был близок с Гоболой. Гобола знал все о преступной шайке и их аферах... Ментальский от Гоболы мог что-то узнать... А я думал, он тогда все вам рассказал.

— Тогда не успел рассказать, приехала милиция, — хладнокровно соврала я.

— Что ж, возможно, я и последую вашему совету. А чего вы еще мне не сказали?

— Не сказала, каким образом можно получить то, что ускользнуло из когтей шайки, — сводные данные о запрятанных сокровищах. И не скажу до тех пор, пока...