Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 742

— Нет, Зажицкая.

— Так которая для вас, в конце концов, важнее?! — возмутился прокурор. — Карчевская или Зажицкая?

— Он обеих любит, — подсказал ему судья.

— Так зачем же вам ещё и Руцкая?!

Смущение Лёлик сыграл на отлично, как джентльмен, которого непреодолимые обстоятельства вынуждают раскрыть интимную тайну.

— Я не мог отказать…

Своим признанием он на некоторое время заткнул рот безжалостному господину прокурору. Патриция даже удивилась, что тот всё ещё стоит на своём месте, вместо того чтобы заключить родственную душу в объятия, выражая тем самым ей искреннее сочувствие. Судья опять разбурчался, чем привёл обвинение в чувство. Кайтусь отбросил сантименты и перешёл к фактам.

— Получается, вы не приглашали Карчевскую в комнату только потому, что она ревнует?

Климчак сдержался и не стал пожимать плечами.

— Моя сестра её не любит, Зажицкая тоже… — Он вдруг спохватился: — Зачем мне было её приглашать, если я и сам там не сидел?

— Так Зажицкой же с вами не было?

— Я хотел сказать, Павловская…

Других вопросов у Кайтуся не имелось, пришлось бы повторяться, судья тему исчерпал. Толку от всего этого не было никакого, старый гриб объявил небольшой перерыв.

На этот раз Кайтусь не появился, смылся куда-то. Патриция постояла некоторое время, не будучи уверена, остался ли он в зале или вышел через судейскую комнату, почувствовала, что проголодалась, решила что-нибудь перекусить в одиночку и пошла вниз.

Зал судебных заседаний располагался на втором этаже. Туда вела заслуженная, основательно обшарпанная деревянная лестница. Холл на первом этаже имел странную конфигурацию, с одной стороны — узкий тёмный коридорчик, ведущий, по всей видимости, к каким-то служебным помещениям, с другой — была глубокая ниша, а в ней приоткрытая дверь. Видневшийся кусок свободного пространства, несомненно, являлся проходом к лестнице в подвал, которая отсюда не просматривалась, вероятно, начиналась чуть дальше. Таким образом, под лестницей на второй этаж образовался закуток, который обычно использовался для хранения вёдер, тряпок, половых щёток и прочего рода необходимых, но малодекоративных предметов.

Из закутка послышался голос. Он показался Патриции знакомым, пришлось замедлить шаг и прислушаться.

— …и помни, тут ты должна заплакать! — настойчиво шептал голос Кайтуся. — Тебе понятно, что я сказал? Ты пострадала?

— А то как же! — энергично отозвался другой голос. Женский голос. Молодой.

— А пострадавшая должна плакать. Не скандалить, а плакать, ты — жертва. И поменьше энергии, побольше слёз, жалобнее…

Патриция сделала ещё несколько шагов. На мягких истёртых досках старой лестницы её каблуков совсем не было слышно. Она заглянула в закуток. Шкафчик со средствами гигиены стоял приблизительно посерёдке. На него и облокотился Кайтусь, а в глубине маячила трудноразличимая женская фигура. Ну, ясно, господин прокурор поучал оскорблённую невинность, как ей следует предстать перед судом.

Патриции стало противно. Слушать эти инструкции ей не хотелось, и так всё понятно. Она повернулась и вышла, бросив мимолётный взгляд на приоткрытую дверь. Только некоторое время спустя она сообразила, что за дверью кто-то стоял, и ещё через некоторое время, кто именно. «Греческий нос»! Вне всяких сомнений, «греческий нос» подглядывал и подслушивал инструктаж Кайтуся…

Ноги по инерции вынесли её наружу, но тут она заколебалась, не вернуться ли, уж очень подозрительной показалась ей увиденная сцена, однако у ног было иное мнение, поддерживаемое также и желудком. Эти части организма предпочитали отправиться в забегаловку. Патриция уселась за столик, не заботясь, обнаружит её здесь Кайтусь или нет.

Ведомый инстинктом, а также ограниченный количеством питательных заведений в округе, Кайтусь обнаружил. А с учётом невероятной скорости обслуживания он обнаружил журналистку даже раньше, чем это сделала официантка, поэтому заказ сделали вместе. Скромный: сосиски с горчицей и огурцом.

— С каких это пор обвинение поучает клиентку, в какой момент ей лить слёзы и прикидываться невинной девицей? — поинтересовалась Патриция сладчайшим голоском, приправленным таким ядом, что Кайтусь почувствовал себя полным идиотом. Вот это прокол, а он-то надеялся, что его никто не видел и не слышал. — Раньше потерпевшими адвокаты занимались, прокуроры их, скорее, доставали, а вот склонение к даче ложных показаний никогда не приветствовалось. Что это ещё за тайные сношения?..

Ошибка! Она ещё не кончила говорить, а уже поняла, что ошиблась. Кайтусь не преминул этим воспользоваться. Дачу ложных показаний он игнорировал.

— Насколько мне известно, клиентом прокурора является обвиняемый. Я что-то не помню никаких поучений, а особенно невинной девицы в лице Климчака…

— Тебе следовало осторожнее инструктировать Стасю под лестницей. Не у всех на глазах.

— Гнусная ложь. Ты сама видела?

— А ты как думаешь? Ещё и слышала И не я одна.

— А у кого ещё такие галлюцинации?

Кайтусь сам отлично прикидывался оскорблённой невинностью, но Патриция знала его как облупленного. И не верила. Она переждала, пока официантка подаст заказ.

— У одного типа, — холодно поделилась она. — Стоял за дверью по другую сторону.

— Кто такой?

— Не знаю. Мы не знакомы.

Известие Кайтуся не обрадовало. Вот невезуха! Решив разобраться с этим позже, он занялся едой, а Патриция, сама того не желая, ему помогла.

— А так, между нами, сдаётся мне, тебе предстоит нелёгкая задача. Что-то мне подсказывает, что невинная Стася нарывалась на это изнасилование изо всех сил, и ещё неизвестно, кто кого больше уговаривал.

— Хочешь сказать, что Стася Лёлика? А он защищался как лев? Давай подождём дальнейших показаний…

Место свидетеля теперь заняла Гонората.

Она не производила впечатления пристрастной. Похоже было, что ей одинаково не нравилось поведение как собственного брата, так и Стаси. Ничью сторону она не занимала и отвечала спокойно, без особых эмоций, а иногда как бы даже и с отвращением.

— С Руцкой давно знакома? — изящно сформулировал вопрос старый гриб. На этот раз он, вероятно, не выучил наизусть соответствующего фрагмента дела А может, просто забыл.

— Я знала её как подругу Зажицкой, виделись пару раз, может, год назад, а то и два.

— Когда вы с ней познакомились?

— На свадьбе Зажицкой.

— Как получилось, что она оказалась у вас дома?

— Она подошла к нам, когда мы шли вместе с Павловской. Я несла в стирку брюки брата…

Лёликовы портки судью не интересовали, а потому он не дал Гонорате рассказать всё по порядку, зарывшись по своему обыкновению в бумаги.

— И что? Подошла Руцкая…

— Сказала, что ей надо с нами поговорить, от неё пахло алкоголем…

«Ерунда», — подумала со злостью Патриция и сунула нос в косыночку:

— Врёт! Стася в пьяном виде по городу не слонялась. Об этом бы все знали!

Кайтусь недовольно поморщился и кивнул. Гонората добавила:

— …Сказала, что она беспокоится и что ей надо встретиться с Лёликом. А до того ещё спросила, правда ли, что он женился? Я ответила, что правда — собирается жениться.

— Дальше что? Пошли домой?

— Не сразу. Руцкая меня спрашивала, когда брат будет дома, я сказала, что после семи. Она подождала нас на площади. Когда мы встретились снова…

Судья, как всегда на пустом месте, взбеленился:

— Что за «снова», почему «снова»? Заканчивайте! Вы шли по улице, и что?

Гонората старалась держать себя в руках:

— Нам надо было кое-что купить.

— Что именно, нечего тут секретничать!

— Мы пошли покупать одеколон. Руцкая ждала на лавочке на площади. Она хотела купить вина. Я сказала, что в доме есть выпивка.

Судье понадобилось время, чтобы, ворча и булькая, продиктовать это в протокол. Вдруг он спросил:

— А что праздновали?

Патриция была крайне недовольна. По всей видимости, судья, копаясь в деле, обнаружил-таки нужные страницы, вспомнил что-то и принялся опять прыгать по событиям. Откуда он праздник выгреб? Не иначе как по ассоциации с алкоголем к старому маразматику вернулись хоть какие-то ошмётки памяти.