Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 759

Чёрное мамашино дело продолжила соседка, некая Рутякова. Судья дал ей волю, не прерывал и не задавал дурацких вопросов.

— Брала я у Климчаков мясорубку, это с утра. А как сварила обед, пошла относить. Вхожу, значит, в кухню, а там Руцкая сидит. Гонората ей: «Идём, Стася, провожу домой», а та говорит: «Не пойду, всю ночь буду сидеть, пока Лёлик не вернётся». Своими собственными ушами слышала, только не моё это дело, я и не вмешивалась…

Патриция некоторое время размышляла над вероятностью, могла ли эта баба сама такое придумать или так, по-соседски, свидетельствовать в пользу Климчака? Вряд ли. Не то поколение. Если бы в интриге были замешаны родители, тогда ещё куда ни шло, но с молодёжью?.. Нет, ничего не поделаешь, приходится признать, что Стася и в самом деле впервые в жизни слетела с катушек.

Показания очередного свидетеля понравились журналистке больше. Приглашённый защитой сержант милиции участвовал в осмотре места происшествия и разъяснил, по крайней мере, топографические неувязки. Судья пустил дело на самотёк и почти сразу же предоставил этого свидетеля в распоряжение защиты.

— Можно ли было подъехать на машине к самой калитке? — спросил адвокат, запутав предварительно капустный вопрос.

Сержанту не пришлось продираться через пресловутый огород, хотя наличие собаки он подтвердил. Как и возможность приблизиться к калитке.

— Можно.

— Вы там и остановились?

— Да.

— А развернуться трудно было?

— Там просёлок, ничего трудного.

Странная защита. То, что подъехать легко, свидетельствовало, скорее, что Стасю могли задурить, подъехали к самой калитке, а когда вышла, быстренько впихнули внутрь, и дело с концом. Если бы ей пришлось пройти пешком хоть метров двадцать, было бы доказательство её сознательного участия в романтической прогулке с Лёликом при луне. А тут, выходит, девчонки имели полную возможность смыться на той же тачке… И где, спрашивается, Гоноратины яблоки?!

Похоже, судейская тупость оказалась заразна и перекинулась на адвоката…

Погодите-ка… Одно дело таксист, а другое — милиция. Может, милиция при свете дня и подъехала, не то что таксист в потёмках? Защитник просто обязан об этом спросить! Ах, да, таксиста же не нашли…

Судья показания сержанта вниманием не удостоил, а по своему обыкновению бурчал что-то невразумительное то ли для протокола, то ли заседателям. Оказалось вдруг, что дополнительные показания должна дать Зажицкая.

О, она, разумеется, была тут как тут! С чрезвычайным интересом слушала полемику между Стасей и Карчевской. А вот надобность в ней, внезапно возникшая у правосудия, ничуть её не порадовала. Видно было, как ей не хочется снова занимать свидетельское место. Патриции стало любопытно, на какой стадии находится в настоящий момент отставная любовница, ранее готовая бросить всё, начиная с мужа, ради своего ненаглядного? Выгораживать его будет или добивать?

Судья явно на предыдущем свидетеле отдохнул, набрался сил и теперь готов был к новым свершениям.

— Донос от обвиняемого получен насчёт вашего познанского дела, — начал он сурово. — Что скажете?

Зажицкая ощетинилась, словно перепуганный ёжик:

— Это неправда.

— Что неправда?

Пара секунд на обдумывание.

— Всё неправда.

— Но дело-то против вас в Познани заведено?

Свидетельница лихорадочно искала, что ответить.

— Нет. То есть… закрыто.

— А говорила, ничего не знаю!

— Так я только сейчас узнала. Это, как оно…

— Оговор, — быстро подсказал прокурор.

— Ага, оговор.

— Но обвиняемый изложил всё в письменном виде. Так как?

— Никак. В смысле… он того… со зла.

— А злился на что?

— Да я… я не соглашалась говорить, что Руцкая… того… сама на него вешалась.

— А вешалась?

Боязнь за себя у Зажицкой вдруг отошла на второй план, а на первый вырвалась мстительная обида.

— Не вешалась! Она с парнями не путалась. Это он упёрся, что раз такая святая, то он её должен… Напоили её.

Климчак на своём месте беспокойно заёрзал, а на его лице появились сначала удивление, потом гнев, а под конец — благородное возмущение, достигнутое с изрядным трудом.

Судья казался явно смущённым и неуверенным.

— А не было там с Гоноратой, когда те письма писали, какого разговора, что сговорились?

— Кто? — спросила совершенно сбитая с панталыку Зажицкая.

По судье было видно, что он понятия не имеет, кто с кем и в какую сторону. Дезориентированный старикан покопался в бумагах, посопел и буркнул что-то в прокурорскую сторону. Кайтусь только того и ждал.

— А вы не заметили, что Гонората с Павловской специально постарались подпоить Руцкую? Они ничего такого не говорили?

— Нет, Павловской не было.

— А кто был?

— Карчевская, — ответила свидетельница после продолжительного молчания и сквозь зубы.

— Карчевская говорила что-нибудь?

— Говорила, что Климчак сам ей сказал, что Руцкая за ним бегает, но я не верю. А вот Гонората…

— Да? Что Гонората?

— Это уже потом, когда Карчевская ушла.

— И что же сказала Гонората?

Зажицкая с трудом выдавливала из себя слова:

— Что очень он на неё запал и просил, чтобы чуток её разогрели, а то ему некогда.

— Что ему некогда?

— Ну, в смысле обхаживать её. Они хотят дом достроить, он целыми днями вкалывает. Отец заставляет.

— Значит, они должны были её напоить, чтобы не сопротивлялась?

— Ну да. Только она… он ей тоже нравился.

Стасиным увлечением Кайтусь пренебрёг.

— И они с самого начала планировали вывезти её на дачу?

— Ну… да… думали… где бы так…

— И выдумали собаку с капустой, — горько пошутил защитник, что Кайтусь тоже проигнорировал.

Ассоциация капусты с собакой, видать, окончательно добила судью, и он, резко прервав слушания, рявкнул, что судебные прения состоятся завтра в девять утра, а сейчас в процессе объявляется перерыв. Никто не выразил неудовольствия, ибо день клонился к вечеру, а эмоций все получили предостаточно.

Патриция решила в Варшаву не возвращаться.

Приглашение пани Ванды было действительно, а поболтать с ней следовало серьёзно, основательно и по душам. Кроме того, не мешало выцарапать глаза вконец изовравшемуся Кайтусю, а имелись все шансы, что он появится в доме гостеприимной прокурорши. Как и господин адвокат. Но поскольку сторонам предстоит основательно подготовиться к завтрашнему переливанию из пустого в порожнее, оба должны прийти позже. Хотя с таким же успехом могли бы на прениях вообще ничего не говорить или продекламировать монолог Гамлета. Эффект получился бы ровно тот же.

Покидая зал в достаточно большой компании участников эпохального процесса, Патриция вдруг сообразила, что приехала она сюда вовсе не для борьбы с Кайтусем, а для выяснения, имело ли место изнасилование? И до сих пор не разузнала никаких подробностей о всех заинтересованных лицах, даже не взглянула ни на кого вне зала суда. Напоролась, правда, на инструктаж Кайтуся, но вместо того, чтобы хорошенько подслушать, почувствовала, видите ли, отвращение и гордо удалилась. Совершенно непростительное поведение для профессионального журналиста!

Публика не спеша спускалась по неудобной лестнице. Перед Патрицией шли Стася с Мельницкой. Подруга выговаривала потерпевшей:

— …надо было сначала со мной! Что ж ты сразу к этой скандалистке помчалась, зачем тебе такая огласка!

— Откуда мне было знать, что она такой шум поднимет, а она его знала лучше всех… Ну, и уговорила меня… И вовсе я не хотела, чтобы так вышло…

— Ты хотела полюбовно?

— Ясное дело!

— Теперь уже, наверное, поздно…

За собой Патриция слышала Гонорату и Павловскую. Судя по разговору, горе-заговорщицы тоже были недовольны:

— Отец разозлится, если Лёлика снова посадят, — огорчалась Гонората. — Сколько ещё отделки, а Лёлик хорошо работал, быстро шло. Теперь придётся рабочих нанимать.

— Ерунду городят, а не знают, что она сама хотела, — сердито критиковала ход слушаний Павловская. — Всё Лёлик да Лёлик, только о нём и болтала.