Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 766

Во время поглощения гостиничной яичницы из Кайтуся и вылез весь накопившийся стресс, чем здорово потряс Патрицию и изменил её первоначальные планы хорошенько надавать представителю обвинения по мозгам. Неудобно как-то бить лежачего.

— Выражайся яснее, — бросила она сердито.

— Мне же предстоит идиота из себя строить, и так уже подставился. Не могу же требовать пожизненное для невиновного ухажёра! А ведь наша безмозглая, прости господи, власть именно этого от меня и ждёт, разрази её гром!

На этом, собственно, приступ Кайтусовой искренности и завершился, но Патриции и этого хватило. Не будь той швабры, рыжей или перекрашенной, её постоянно подверженные суровым испытаниям чувства наверняка взяли бы верх, и она сжалилась бы над Кайтусем, но швабра упорно маячила где-то на заднем плане и мешалась. И всё же Патриция немного смягчилась:

— Какого лешего ты вообще в это полез? — сердито спросила она.

— А что мне было делать? Они меня вот где держат, ведь я же беспартийный, а в качестве приманки показали мне щёлку в генеральную.

— И ты повёлся?

— Нет. Но почему бы не помечтать. Столько везде дурости, что всё возможно. А в придачу… Да что там скрывать, я поначалу и не заметил этого третьего дна, а потом уже поздно было. Помоги мне.

— Спятил? Как?

Кайтусь начал потихоньку выползать из поглотившей его было бездны отчаяния. Тот факт, что Патриция с ним разговаривала, пренебрежительно, зло, враждебно, но всё-таки разговаривала, настолько придал ему силы, что он даже сумел доесть яичницу. А подкрепившись, сформулировал предложение:

— Прения будут неофициально, конечно, записываться на магнитофон. Это я точно знаю. Как мне, чёрт возьми, притворяться, что я верю в вину подсудимого, и не выглядеть последней свиньёй? Ведь ситуация-то очевидная! Островскому хорошо, может вовсю разоряться и взывать к небесам, дураку понятно, что он в сговоре не участвовал, а мне изображать из себя конченого дебила тоже неохота. Вот ты и могла бы что-нибудь подсказать в нужный момент. Зря, что ли, нацепила этого жучка!

Под внешней небрежностью и даже наглостью неумело скрывалась столь горячая мольба, что Патриция не смогла отказать. Кайтусь смотрел на неё таким взглядом, от которого у любой нормальной женщины становилось тепло в груди. Этот блеск глаз, говорящий, что она — единственная в мире… А ему уже надо было бежать, чтобы оказаться в зале раньше судьи. Патриция могла себе позволить задержаться.

Судья опаздывал. Народная молва загадочным образом прознала, что как минимум минут на двадцать. Патриция решила выпить пива, опять же яичница настоятельно этого требовала. Журналистка без труда себя убедила, что она — не английский лорд, а значит, не обязана дожидаться пяти вечера, чтобы подкрепиться алкоголем. Не говоря уже о том, что пиво — тот ещё алкоголь…

В буфете суда становилось тесновато, поскольку большинство публики тоже не принадлежало к английской аристократии. За столиком в углу сидели Стася и Мельницкая. Проснувшаяся в Патриции журналистка заставила её протиснуться с бокалом пива поближе и пристроиться на полочке — для такой милой беседы, стоя — сразу за девицами. А вдруг удастся подслушать что-нибудь занятное?

Оказалось, не зря протискивалась.

— …как раз хотела и ждала его, — говорила Стася. — Да только его караулила там одна в машине. У самого входа!

Мельницкая недовольно выговаривала подруге.

— Подумаешь, всё равно могла бы дождаться.

— Я тоже думала, что дождусь, да где там! Дохлый номер.

— Почему? И вообще, кто она такая?

— Не знаю. Никогда её не видела. Брюнетка, волосы длинные до середины спины, а худющая, не поверишь, настоящий скелет! Одни кости. Руки и ноги ну точно как на тех фотографиях из концлагеря. Жуть!

Патриции и Мельницкой стало очень интересно, хоть и по разным причинам. Патриция сразу догадалась, о ком рассказывала Стася, и тут же выбросила из головы все мысли о процессе, а Мельницкая никак не могла поверить в «скелет».

— А тебе не показалось? Ты так хорошо её разглядела в потёмках?

— Запросто! В каких таких потёмках? Там фонари горят, а в придачу лампочка у входа, ну и видок у неё — чистая покойница. Половину на улицу выставила, а половина в машине, но я уверена, задница у неё такая же костлявая. И рёбра.

Патриция тоже была в этом уверена. Сидевшая к ней лицом Мельницкая пребывала в сомнении. Журналистку так и подмывало вмешаться и подтвердить Стасины наблюдения. Едва сдержалась…

— И что? Погоди… Неужели не могла эту костлявую переждать?

— Именно. Я поначалу думала, что смогу, а потом там такое началось…

— Что началось-то?

— Настоящий скандал. Только тихий, без крика. Там совсем пусто сделалось, кажется, всего-то одна машина проехала, и больше никого, а когда он пришёл…

— Прокурор?

— Прокурор. Она на него аж набросилась, так его своими худющими руками хватала, в объятия, значит, будто в клетку запихивала! Не поверишь, я как в землю вросла и смотрела…

— А они тебя не видели?

— Нет, я в тени стояла. Да и не до меня им было! Он её руки разжимал и с себя отпихивал, а казалось, их у неё штук шесть, не меньше, а что говорили, плохо слышно. Она о каком-то тиране поминала, а он так от неё отбивался, что я его даже пожалела…

Мельницкая поморщилась и с осуждением констатировала:

— Нечего было с такой связываться. А потом?

— Они всё боролись, а тут фургон подъехал, тот специальный для перевозки лошадей, наверное, из Лонцка, ну, ты знаешь…

— Знаю. В Лонцке есть такие. Большой или маленький?

— Маленький. Не прицеп, а фургон на одну лошадь. Только без лошади, пустой.

Патриция вдруг поняла, откуда у свидетелей бзик насчёт кражи коней.

— И что?

— Выскочил оттуда какой-то тип, не водитель, а пассажир. Водитель сразу развернулся и уехал, чуть о тумбу не зацепился, так спешил. А тот, что выскочил, сразу к ним помчался.

— Батюшки! Подрались?

— Ничего подобного! Фургон только подъехал, а он, прокурор, значит, шмыг в дверь, и нет его. Она за ним метнулась, да где там! А который приехал, обозвал её по-всякому и велел уток печь…

— Что?

— Уток. Я точно расслышала, он на всю улицу орал. Уток должна на завтра печь, «марш домой», приказал, а она заплакала и села в машину. В смысле он её затолкал. И уехали.

— Наверняка это тот тиран и есть, — сделала вывод Мельницкая. — Как он выглядел?

Стася пожала плечами, что было отлично видно.

— Да ничего особенного. Толстый, крепкий такой из себя мужик. Мне показалось, муж это её, за женой приехал, а она вцепилась в прокурора и, видать, бежать с ним хотела.

— Похожа на дуру?

— Похожа, — серьёзно подумав, пришла к выводу Стася.

Патриция сразу прониклась к ней расположением.

— Так на него вешалась… А чего за толстого тогда выходила?

— Думаешь, он её голодом морит?

— Нет. Велел же ей уток печь. Спокойно могла целую утку слопать, разве так морят?

— Факт. Слушай, а потом, как те уехали, ты не пробовала постучать? Вдруг бы удалось поговорить с прокурором?

— Стучалась, — смущённо призналась Стася. — Пару раз даже, правда, не очень громко. Как-то неудобно стало… Ну, прямо не знаю… После такой свары он мог разозлиться. А потом и вовсе поздно сделалось.

— Жаль, — огорчилась Мельницкая. — Не везёт. Теперь и не знаю, что ещё можно предпринять. Правда, по слухам, всё равно апелляция будет, разве что тогда…

Донеслось сообщение, что судья уже идёт, и маленький зальчик быстро опустел. Больше Патриция ничего интересного не услышала.

Что она о себе думала, приличными словами не скажешь. Ведь при минимуме усилий могла преспокойно подслушать всю эту компанию. Больше всего проку наверняка было бы от Гонораты с Павловской. Так нет же, как последняя дура, занялась своей персональной войной с Кайтусем и хулой в адрес юстиции. Пропади она пропадом, эта юстиция! Ладно, хоть что-то подслушала…

Рыжая анорексичка отпадала, поскольку ничего общего не имела ни с лошадьми, ни с толстым тираном и вообще была из Варшавы, а не из Лонцка, столько-то Патриция о ней знала. Выходит, тут нарисовалась некая иная кощеиха. Получается, более ранняя и уже отставная, судя по реакции Кайтуся. Реальность описанных событий подтвердил и Зигмунд, который из вредности конец сцены у прокуратуры опустил. Пропади он пропадом, этот Зигмунд!