Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 775

— С чего ты взял, что они милые? Он умел плавать, а я нет, тоже мне радость…

— Так ты же умеешь? — удивился Кайтусь.

— Из зависти научилась. Погоди, кончай с ерундой. Я тоже насчёт апелляции… Мне показалось, что готова была ещё до окончания разбирательства, и, похоже, Островский совсем растерялся. Так и застыл с бумагой в руке… Где пани Ванда?

— В это время должна быть в прокуратуре. Ей иногда случается заглянуть на работу. Слушай, ты освобождаешь номер? Едем назад в Варшаву?

— Я — да, хватит с меня этого изобретения, что только зовётся душем, чуть себе струёй воды глаз не повредила. Как ты, не знаю.

— Я тоже.

— Тоже глаз?..

— Нет. Тоже возвращаюсь.

— Но сперва пани Ванду хочу…

— Я тоже. Жду тебя в прокуратуре.

И к немалому удивлению Патриции, Кайтусь резко повернул назад к зданию суда. Прокуратура была совсем в другой стороне, хоть и недалеко, а гостиница — совсем рядом. Патриция двинулась было туда, но засомневалась. Не мешало бы напомнить Кайтусю о литературном произведении судьи. Она во что бы то ни стало хотела его заполучить, чтобы сохранить на веки вечные. Вспомнила, что шедевр требуется перепечатать на машинке, а если машинистка под стать судье, то дело может затянуться. Сама скорей бы перепечатала. Надо было раньше предложить свою помощь… Вот балда!

И крайне недовольная собой журналистка направилась к гостинице, чтобы упаковаться и сдать номер. Времени это заняло всего ничего, но у стойки администратора она опять повстречала Зигмунда.

— Уезжаешь?

— Ясное дело, давно пора. А ты нет?

Зигмунд оглянулся. Никто не подслушивал.

— Я ещё должен проследить за апелляцией. Уже лежит у высшей инстанции на столе, правда, с завтрашней датой, зато с сохранением приговора и подписанная. Не хватало ещё, чтобы этот старый дурак выслал приговор тоже с завтрашней датой. Любой бред должен иметь свои границы.

— А мне показалось, что для некоторых границ не существует. Но процедуру надо соблюсти. Так когда?

— Думаю, послезавтра. Уж больно сильно забулькало в болоте. Я, разумеется, на всякий случай приеду. А ты?

— Тоже буду, из чистого любопытства, — заверила Патриция, зная, что точную дату выведает если не у Кайтуся, то у пани Ванды. Воспользовавшись помощью Зигмунда, который запихал её сумку на заднее сиденье, журналистка взглянула на консультанта.

— Хотелось бы узнать продолжение, — задумчиво протянула она. — Место у яслей…

— У корыта, — сухо поправил Зигмунд. — Не обижай лошадей. Это благородные животные.

— У корыта, — согласилась Патриция. — Особого значения не имеет, но я люблю детали. Тебе все подробности известны, может, поделишься?..

— Если приедешь на апелляцию, поболтаем. А может, и не только?..

В кабинете пани Ванды обстановка была гораздо менее питательная, чем дома. Кофе — пожалуйста, кофе в кабинете имелся, и даже весьма приличный, поскольку абы чего госпожа прокурор не пила.

Когда Патриция вошла, хозяйка как раз утешала расстроенного адвоката Островского.

— А чего ты ожидал? Я же предупреждала, что так будет. Какая тебе разница, что апелляцию написали вместо тебя. Тоже мне, трудоголик выискался, всё сам должен!

— Честно говоря, в таком откровенном надувательстве мне ещё ни разу участвовать не доводилось. Это уже слишком, — морщился господин адвокат. — Можно же было как-нибудь более завуалированно…

— Нельзя было. Опасались, что ты там, упаси боже, что-нибудь разумное напишешь. Тогда вся работа насмарку!

— Но здесь же откровенная белиберда! Бред сивой кобылы! Полное пренебрежение к процедурным вопросам!

— А как прикажешь иначе оставить в силе дурацкий приговор? Ну ты сам посуди, у меня уже и судья высшей инстанции припасён, абсолютный рекорд, такое и в страшном сне не приснится. А представь себе, что в самый неподходящий момент он выходит из строя, понос его пробрал или в спину вступило, а срок уже назначен, и что? Немедленная замена, кто-то помоложе и поумнее — ведь глупее просто не бывает — читает твою бумагу, и как мы тогда выглядим? Это и должен быть бред, а ты на такое не способен!

Адвокат безнадёжно покачал головой.

— И я должен это подписать…

— А вы небрежно подпишитесь, — посоветовала Патриция. — А печать можно смазать. В случае чего отопрётесь или скажете, что по пьяни подмахнули.

— Да вообще ни один нормальный человек этого читать не будет, — заверила Островского пани Ванда. — Пани Патриция, кофейку?

— Кофейку с удовольствием, а ещё у меня к вам огромная просьба: нельзя ли так устроить, чтобы не начинать заседания чуть свет? Очень уж неохота вставать к первой дойке. Темно, холодно и до Плоцка далеко…

— Придумаем что-нибудь. Десять годится?

— Отлично. Предел мечтаний!

— Обвинителя вы привезёте?

— Если опять не займётся некими таинственными делами… Как, к примеру, сейчас, шёл уже вместе со мной в гостиницу и вдруг исчез из виду. Меня мучают страшные подозрения…

Пани Ванда моментально этими подозрениями заинтересовалась, и даже господин адвокат оторвал удручённый взгляд от мерзкого документа. Хозяйке кабинета не терпелось.

— Ну же! Какие?

— Наша пострадавшая вызывает нешуточные страсти, — вздохнула Патриция и с удовольствием отхлебнула кофе. — Даже обвинение за ней бегает с явно преступными, чтобы не сказать, убийственными намерениями. Вот увидите, когда здесь появится, станет утверждать, что не он за ней гоняется, а наоборот, она за ним.

— С убийственными намерениями? — живо отреагировал господин адвокат.

— Очень может быть. Кстати, неплохая мысль…

Кайтусь появился с большим опозданием и в отличном настроении. И с места, не подозревая, в чём дело, подтвердил слова Патриции, нагло заявив, что жертва ему проходу не даёт. Столь же нагло он потребовал себе кофе. Кофе пани Ванда не пожалела, а вот по части непроходимой жертвы не преминула высказаться.

— Исходя из того, что вы живы, а цели предполагались убийственные, следует вывод, что наша Стася в настоящий момент заканчивает своё бренное существование в каком-нибудь укромном месте. Мне послать туда патруль или подождать, пока отдаст богу душу, чтобы не связываться с больницей?

Кайтусь обиженно взглянул на Патрицию:

— Не понял, но догадываюсь, что это ты тут напридумывала детективных историй. Что она вам наплела? Журналистам верить нельзя!

— Но вы же сами признались, что пострадавшую к вам тянет, — заметил пан адвокат.

Кайтусь всё ещё не имел понятия, над чем тут шутят и в чём суть очередной каверзы Патриции, но удержаться не смог, уж больно хотелось как можно скорее поделиться сенсацией. Он отвесил галантный поклон пани Ванде:

— Такой кофе и макаронники бы похвалили…

— Не подлизывайтесь, — не дала договорить хозяйка, демонстрируя потрясающее чутьё. — Чего этой девице ещё надо? Добить лежачего?

— Наоборот. Сменила гнев на милость, совесть у неё проснулась или другие части организма, но хочет видеть его на свободе.

— Да уж, — с горечью констатировал пан Островский и попытался блеснуть цитатой: — «О, женщины, вам имя — непостоянство…»

— Мы ж ему условно не дадим!

— Нет, на это она и не надеется. Но за примерное поведение мог бы выйти по УДО, если, разумеется, кому-то удастся обезвредить эту мину замедленного действия.

— Зажицкую, да?

Кайтусь покосился на замолчавшую с невинным видом Патрицию. Дураком он не был, и среди его недостатков тупость не значилась, а посему тут же сопоставил одно с другим и вздохнул с облегчением. Знал ведь, какую роль играл на здешнем процессе тот пижонистый блондин-консультант. А значит, сейчас ситуация Зажицкой больше была известна журналистке, чем ему, прокурору, раз уж она так хорошо знакома с присланным из центра специалистом, пропади он пропадом. Ревность опять дала о себе знать.

— Зажицкую, — подтвердил он. — Или её утихомирят, или надоест своему поклоннику, или поклонник — ей… или муж за неё возьмётся, в общем, чтобы Климчак стал, всем до лампочки. Как, по-вашему?