Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 132

– Объявляется перерыв!

Зал заседаний загудел, как чудовищный улей, разнося эхо по всему Дворцу съездов. Члены и кандидаты в члены ЦК КПСС подхватывались, бочком двигаясь по рядам, толпились в выходах, возбуждённо гомоня, а нередко и выражаясь – никто просто не ожидал, что обычный скучный Пленум превратится в захватывающее зрелище, в яростную битву идей. Даже старые опытные зубры из обкомов, пересидевшие и Сталина, и Хрущёва, выглядели растерянными – весь ритуал как будто переписали. Никаких парадных речей и убаюкивающего славословия – первые лица государства вывалили на присутствующих столько «отдельных недостатков», что гневные филиппики самых злостных диссидентов воспринимались как милый детский лепет.

«Когнитивный диссонанс!» – подумал Брежнев с усмешкой, про себя щегольнув учёным словечком. Покидая президиум, он оглянулся на Суслова. Михаил Андреевич о чём-то тихо спорил с Косыгиным, а рядом с ними стоял Андропов, по очереди внимая каждому.

За спиной Юры, как взвод за старшиной, неуверенно переминались приглашённые – спецы мирового уровня.

Низкорослый Канторович с обширной плешью постоянно оглядывался, словно желая лишний раз убедиться – вокруг явь. Благодушествуя, генсек спустился в пустеющий зал.

– Витя! – подозвал он Кириллова, маячившего поблизости.

Прикреплённый[98] тут же подошёл, вытягивая из кармана начатую пачку «Дуката».

– Один ты меня понимаешь, – добродушно пробурчал Брежнев.

– Так вы ж с утра без курева! – заулыбался Виктор, щёлкая зажигалкой. – Хорошо сказали, Леонид Ильич, душевно!

– Да-а? – Генеральный затянулся, жмурясь от удовольствия.

– Ага! Особенно про халатность, про бесхозяйственность… Вот ей-богу – к стенке бы ставил всех этих коекакеров!

Брежнев засмеялся, пыхая дымом. Оглянулся на Суслова. Всё, помирились вроде… Да, руки жмут, Канторович сияет… Похоже, нынешний день для академика – праздничный.

«Михаил Андреич на моей стороне, – рассуждал генсек, остужая мысли, – Юра – тем более… На Косыгине всё народное хозяйство… Стоит просто не мешать ему с перестройкой, и Алексей будет держать нейтралитет. А коли ещё и поддакивать стану да шугать всяких ревнителей устоев… Точно получу сильного союзника. Громыко… Этот не выступит за, но и не пойдёт против, если оставить ему МИД. Оставлю… Хм. А вот с Гречко мы явно не сработаемся. И на пенсию не выгонишь, упрётся. Придётся… Да, придётся убирать! – Он зло сощурился: – Что, не нравится? Так какой же из тебя вождь тогда? А вот Устинов в Минобороны – самое то. Пономарёв… Ну с этим позже. Сначала – МВД…»

Докурив, Брежнев аккуратно загасил окурок о край урны и поискал глазами Шелепина. Александр Николаевич не совершал, как все, набега на банкетный зал, а сидел с краю, вытянув ноги в проход, и слушал, что ему вполголоса рассказывал Харазов – Валерий Иннокентьевич сгибался к Железному Шурику, держась за спинку красного кресла, и чудилось – вот-вот ляпнется на колени председателя ВЦСПС.

Ухмыльнувшись, Леонид Ильич приблизился к парочке, и Харазов пугливо удалился.

– Александр Николаич, разговор есть.

Шелепин, настороженно глядя на Генерального, заскрёб ногами по полу, пытаясь выпрямиться и встать, но Брежнев успокаивающе махнул рукой: сиди уж.

– Недавно мы получили информацию от очень осведомлённого источника, которому просто приходится верить, – неторопливо заговорил он. Усевшись на ручку кресла, генсек облокотился о мягкую спинку. – Так вот… То, что докладывали о тебе разные доброхоты, оказалось полной ерундой. Вот такие дела… Если честно, меня пугали, что Шурик вот-вот затеет переворот, как с Никитой. И отправится на дачу ещё один пенсионер союзного значения…

– Ну, если честно, – усмехнулся Шелепин, – разные мысли приходили в голову.

Брежнев покивал понятливо.

– На этом Пленуме, Александр Николаевич, тебя должны были вывести из Центрального Комитета, – раздельно проговорил он. – Но есть один… м-м… человек вступился. Выдал на всех такие досье, что…

– Тот самый источник? – перебил его Шелепин.

– Да, – молвил генсек в задумчивости. – В общем… Сделаем так. Мы тут пару раз честность упоминали… Вот это в тебе есть – ты не то что дачей, даже машиной не обзавёлся! Потому и хочу двинуть тебя в министры внутренних дел. Потянешь?

Глаза у Железного Шурика заблестели, но натура взяла своё.

– Николай Анисимович[99] вроде вполне справляется… – осторожно заметил он.

– Неисправим! – хохотнул Брежнев, качая головой. – Щёлокова мы снимем, пока он беды не натворил, но ни званий, ни наград лишать не станем. С почётом проводим на пенсию, не обидим. Можешь устроить Николая Анисимовича своим помощником или советником, да хоть заместителем. Дело вообще-то не в нём. Просто такая гниль изо всех щелей полезла, что страшно делается! Взяточники, спекулянты… Уголовщина повсюду, даже в ЦК просочилась! Мафия самая настоящая, как «Коза ностра» какая-нибудь! И вот чтобы с нею справиться, нужен человек сильный, волевой, а главное, неподкупный. Всего я тебе не расскажу, – усмехнулся он, словно намекая, – не дорос. Ну так расти!

– Я согласен, Леонид Ильич, – сказал Шелепин позванивавшим от волнения голосом.

Брежнев успокоенно кивнул, покидая кресло.

– Проходите, проходите, товарищи! – долетел голос из фойе.

Генеральный секретарь ЦК КПСС повернул голову в сторону известнейшего занавеса-панно с барельефом Ленина и твёрдой уверенной поступью пошагал к президиуму.

– Мам, я в бассейн! – соврал я.

– Не задерживайся, ладно? – донёсся голос из кухни. – А то всё остынет!

– Я недолго!

Выскочив на улицу, почти сразу влез в подоспевшую «гармошку» – сочленённый «Икарус», белый с красной полосой[100]. Плюхнулся на сиденье, по неистребимой детской привычке мостясь у окна – чтоб лучше видеть коловращение жизни.

Трафаретная надпись взывала: «Лучший контролёр – совесть пассажира», и я честно кинул пять копеек в автобусную кассу-копилку. «Икарус» заворчал, выворачивая с остановки, заскрипел, захлопал дерматиновым тамбуром-гармошкой и покатил, добродушно взрыкивая.

Губы уксусно скривились, стоило подумать, до чего же разлад в личной жизни поднял мой КПД. Вместо того чтобы томно вздыхать при луне и целоваться в укромных уголках, я кручусь-верчусь, бегаю как посоленный, все скрепы заготавливаю, чтоб ни одна сволочь не смела вальнуть Союз ССР…

В салоне горели яркие лампы, из-за чего улица Ленина за окнами казалась погружённой во мглу. Темнота – друг молодёжи. И шпионов.

Я поморщился, тут же вскакивая. Чуть не пропустил свою остановку!

Выйдя у медтехникума, пошагал дальше по сузившейся улице Ленина – автобусы сюда не ходили, сворачивая на Одесскую. Ну мне тут недалеко, а ходить полезно.

На улице Кирова горели редкие фонари, слышался гомон дружной компании, а где-то крутили пластинку – Мирей Матье извинялась за свой детский каприз[101].

Свернув в тёмный переулок, где лениво брехали собаки да заполошно кудахтали куры, я оказался у высокого забора, сколоченного из щелястых досок, добросовестно выкрашенных извёсткой. Пока всё так, как объяснял Алон. За оградой прячется плодоовощная база, её найдёшь с закрытыми глазами – по запаху гнили. А вот и сторожка.

Я постучал в фанерную стенку, как условлено – два удара с паузой, три подряд. Прислушался, замерев, – скрипнула дверь. Донеслись гулкие шаги, и в темноте зазвучал чуть придушенный голос:

– Кто там? База закрыта!

– Мне нужен Леви Шавит, – негромко сказал я и зачитал из Каббалы, будто упражнялся в тёмных искусствах: – Ана бэкоах, гдулат йаминха татир црура.