Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 216

Суслов с Романовым живо пересели в машину заключения. Двое спортивного вида парней, доселе равнодушно стоявших возле спуска в подземный переход, подбежали трусцой и юркнули в ведомый «114‑й».

– Воевать, так по-военному, как товарищ Ленин говаривал, – закряхтел Михаил Андреевич, устраиваясь на новом месте. – Я своей партийной реформой такую муть поднял, такое, извините за правду, дерьмо всплыло, что ребятки из «девятки» за мной строем ходят!

– Да нормальная реформа, – пожал плечами Романов. – За что там покушаться?

– Это для вас нормально, – проворчал Суслов. – А по стране столько первых секретарей царьками себя возомнили, что страшно делается… Поехали!

Кортеж тронулся, съезжая на Рублевское шоссе. «Красный кардинал» принюхался. В машине охраны витали запахи табака и почему-то ванили. Видать, какой-то сластена угостился…

– Михаил Андреич! – охнул ленинградский гость, вжимаясь от страха в кресло.

События закрутились, как кадры в ускоренной съемке. Защитного цвета «МАЗ‑205», серебряно поблескивавший выштамповками зубров на боковинах капота, разгонялся по встречке. Надсадный рев изношенного дизеля одолевал даже толстые дверцы и стекла машины заключения.

Охранник, сидевший перед Сусловым, торопливо забубнил, чуть ли не целуя тангетку рации, но поздно. Старенький самосвал вильнул, на всей скорости врезаясь в борт «ЗиЛа‑114».

Со взрывным грохотом, скрежеща раздираемым металлом, «МАЗ» вонзился передом в салон лимузина. Тонны горячей, крутящейся стали сцепились – и вздыбились, бешено вращая колесами в воздухе.

Оба автомобиля в этот жуткий момент вели себя как живые, погибающие существа, как два монстра, схватившиеся в неистовом поединке. Рыча, визжа, копотя синим дымом, плюясь черным маслом, они рвали друг друга и, даже завалившись в кювет, продолжали ворочаться и вздрагивать, словно в агонии.

– Гони, гони! Володька! – орал прикрепленный, провожая глазами место катастрофы. Место преступления.

Водитель, вжав голову в плечи, гнал. Мотор «ЗиЛа» ревел, словно звал на бой иных чудищ, притаившихся на дороге.

Потрясенный Суслов молчал, сжавшись, и лишь облизывал сохнущие губы.

– Дима, – каркнул он, – вызывай «Скорую», пожарную, всех!

– Уже, Михал Андреич! – резко обернулся Селиванов. Покачал головой и выдохнул: – Если б не пересадка…

«Красный кардинал» заторможенно кивнул, растягивая рот в зловещей усмешке:

– Зашевелились, с‑суки! Значит, верным путем идем, товарищи!

Воскресенье 7 декабря 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского

Новость о присуждении мне премии разошлась, расползлась, как сметана из дырявого горшка. Рита помалкивала, даже Настя прилагала титанические усилия, чтобы не проболтаться, а школа все равно жужжала, как гигантский улей.

И только в свой единственный выходной я не маялся под гнетом всеобщего внимания. Редкие прохожие торопились себе мимо, никто не глядел мне вслед, шепчась украдкой, а я никуда не спешил. Гулял.

Заглянул в кафешку возле парка, вдумчиво выел креманку пломбира, да не просто так, а с сиропом. И спустился по лестнице на главную аллею. Снег тут лежал неубранным, и я двинул по натоптанной тропинке.

Деревья стыли в торжественной тишине, бережно храня в развилках белые искристые шапки. Редкие птахи вспархивали с ветвей, и тогда по парку расходился прозрачный шорох осыпавшегося снега. За колоннадами стволов и ворохами ветвей проглядывал серый бетонный мост, но урчание машин я отсекал как досадный фон.

Впал в спячку летний кинотеатр «Космос», таращась пустыми рамами под афиши. Тихонько покачивались под ветром «лодочки» качелей. Упрямо столбенела ротонда.

Я грустно усмехнулся – осенние дожди смыли «секретные» значки, рисованные Мариной. Но какая-то мелочь царапнула зрение. Кружок! Заветный «нолик»! Сигнал «Вам письмо!».

Не проверяясь, как обычно, я торопливо стащил перчатку и сунул руку в дупло. Есть! Радостно скалясь, развернул половинку тетрадного листка. Послание было совсем коротким, но емким: «Я вернулась!».

Улыбаясь, я победно огляделся и зашагал домой.

Однако везет мне сегодня. Дома – никого. Я постоял над «Коминтерном», глубокомысленно барабаня по панели системника. Загулял по залу, чтобы лучше думалось, свивая восьмерки вокруг стола и забытого стула с кучей выкроек и кипой журналов мод.

Спасибо ЦК ВЛКСМ, они с ходу решили мою задачу. Теперь у меня есть твердое алиби – я лечу в Москву за премией. Двух дней мне хватит за глаза. Страшно, конечно, но я весь этот год только и делаю, что трясусь. Улепетываю, как зайчик-побегайчик, шифруюсь, как лисичка-сестричка, прячусь, как мышка-норушка…

Это я раньше, в первые розовые дни, полагал, что мое житие в прошлом будет напоминать научно-фантастический роман. А вышел политический детектив…

«Да при чем тут сумма беспокойств и вообще попаданчество? – подумал я насмешливо. – Как там Редрик Шухарт в «Пикнике на обочине» маялся, выясняя, что ж у него за истинное, глубинное желание? Вот, и с тобой так! Можно подумать, тебя сильно волнует спасение СССР! Вон, ты вчера читал «Комсомолку». Дело идет к упразднению Верховных Советов в «братских республиках». И что? Тебя озарил момент счастья? Ты задыхался от восторга? Нет! Дочитал – и стал жаркое перемешивать, чтобы не подгорело… Что, стесняешься признать правду? Да, да, по-настоящему тебя беспокоит разлад с Инной! Заметь, даже сейчас ты увильнул от некрасивой сермяги – разрыв назвал разладом!»

Я мрачно скривился, словно закусил долькой лимона.

Ну, да! Да! Я скучаю по этой дрянной девчонке, извожусь, злюсь, ропщу на судьбу и тоскую! До того дошел в своих горячечных умствованиях, что причину всей этой любовной нескладухи усмотрел в слишком хороших, просто идеальных отношениях с Инной. Я же не раз пугал себя, что наш с нею роман – не по правде, что волшебная сказка со дня на день вывернется уродливой былью. Вот и накаркал…

Бесцельно шатаясь по квартире, я подсознательно сужал круги, пока не оказался рядом с полочкой для телефона.

«Ну? Так и будешь стоять? – подзуживал себя. – Засунь свою гордость в… в одно место и звони!»

Неловко тыкая пальцами в дырочки диска, я набрал номер квартиры неведомой «Зоти» и затаил дыхание. Сердце колотилось где-то у самого горла.

– Алло? – послышалось, лаская слух.

– Лариса? – поинтересовался я, трусливо радуясь, что трубку сняла не Инна. – Это Миша.

– Мишенька! – оживилась Лариса. – Привет! Хочешь поговорить с Инной? – добавила она тихонько.

– И хочу, и… не знаю! – честно сказал я.

– Инка, бывает, уставится в окно и сидит целый час… – пробормотала Дворская. – Мишенька, ты не обижайся на нее, Инка – девочка сложная, у нее всякие фантазии на первом месте.

– Да я уже понял…

– Позвать? – вздохнула Лариса.

– Зовите, – обреченно сказал я.

– Пожалуйста, на «ты», – мягко поправили меня.

– Зови!

В ухо толкнулся стук трубки, опущенной на тумбочку, и отдаленный зов: «Инка! Тебя!»

Расслышав знакомую поступь, я облизал пересохшие губы.

– Алло-о?

Меня пробрало всего, мурашки сыпанули по всем западинкам и даже, чудилось, по извилинкам. Голос Инны звучал как всегда – ясно, открыто и нежно.

– Привет, – выдавил я.

После небольшой заминки слуха коснулось прохладное и делано-безразличное:

– Здравствуй.

Заснеженная нежность…

– Я не помешал? – шаркнул я ножкой, теряясь и не зная, о чем говорить.

– Нет, на сегодня съемки закончились, – сквозь холодный тон проклюнулись ледяные иглы нетерпения. – Извини, что была несдержанна. Устала просто. Нервы, то, сё…

– Я понимаю… – вздохнулось мне.

– Ну-у… Пока. Я потом сама тебе позвоню.

– Ладно… Пока.

Ведомый раздражением, я бросил трубку – и словно разрядил негатив, переключил себя в «нейтраль». И сразу изнутри, из глубин моего естества, проросло ясное понимание: Инна не позвонит.