Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 238

«Мы их сделали, сэр Дэниел! Мы их сделали!»

Блуждал Дэниел Макартур Лофтин недолго – добрался до Литейного и ровно в час дня вошел в букинистический. Сергей Гарбуз уже торчал возле стеллажа с поэзией, нетерпеливо листая сонеты Шекспира в переводе Маршака.

Не подавая виду, что знаком, Дэниел взял с полки сборник Симонова, просмотрел, морща лоб и шевеля губами. Незаметно вложив записку, он вернул томик на место и отошел, гася поэтические восторги.

Перебирая русскую классику, он косился на агента, недовольно морщась – тот слишком явно вынимал послание, никакой ловкости рук! Вообще-то опасный сигнал.

«Немо» не просто неуклюж или неопытен. Он небрежен в силу своего характера. Сыночек высокопоставленных родителей, Гарбуз привык, что всё дозволено и ничего ему не сделают.

Поэтому рассчитывать на него в перспективе не стоит, все равно КГБ придет за ним. Но пока…

Пока пусть поиграет в шпионов.

Машины пересекли Сейм по мосту, не заезжая в Батурин. За рекой перестроились – теперь впереди маячил черный «Жигуль» Киршей. Восьмиклассник Гоша, как лоцман, вел автомобильный караван к пионерлагерю «Вымпел».

Правый берег реки вздымался кручей, источенной ласточкиными гнездами, как сыр дырками. Дорогу через пойменное чернолесье не просто очистили от снега, а выскоблили до самого асфальта – она успокаивающе чернела в свете фар. А чуть позже лучи, качаясь, уперлись в ворота с поржавелыми силуэтами горнистов.

«Приехали…»

На шум открылась дверь домика смотрителей лагеря, пропуская вялый свет керосинки, и выглянул сторож с двухстволкой.

– Дядь Сень! – прорезался звонкий голос Гоши. – Это я! Это мы!

– А-а! Сейчас, сейчас…

Ружье дружелюбно повисло на плече, и сторож загремел засовом. Со ржавым скрежетом ворота распахнулись, пропуская на просторную площадку между первым и вторым корпусами – безликими двухэтажными зданиями из силикатного кирпича, таращившихся черными окнами.

– Соскучился, видать, как Робинзон, – добродушно проворчал Славин, выруливая.

Марина мельком улыбнулась, словно споря с тем глухим беспокойством, что ворочалось внутри, и вышла. Холод в недвижном воздухе ощущался терпимо.

– А я с утра и котел растопил… Вы в первый корпус заселяйтесь, батареи уже горячие, – суматошно болтал дядя Сеня. – А воду я отдельно грею. Да-а! Баню не баню, но душ горячий обеспечим!

– О-о-о! – разнеслись восторги. – Ух, ты!

– Да-а! – гордо засиял смотритель. – О, я сейчас генератор запущу, а то темно…

Он скрылся в хозблоке, и вскоре приглушенно забубнил дизелек. Одна за другой вспыхнули лампочки под козырьками корпусов и на крылечке домика начальника лагеря.

– Жить стало лучше, товарищи, – громко выразился худенький, кучерявый парнишка, – жить стало веселей!

– Ой, Изя, – затянула девушка с приятным кукольным личиком, – как скажешь что-нибудь!

– А чё?

– Эгей! – вознесся голос командора. – Предлагаю поужинать, пока водичка греется, а потом мыться и спать! – Хитро ухмыльнувшись, он кашлянул. – Поправка на реальность: поужинать, мыться, болтать часа два – и спать!

Негромкие смешки подтвердили верность корректировки. Оглянувшись – никто не слышит? – Наташа сказала с долей грусти в голосе:

– А мне даже жаль, что операция «Ностромо» завершается. Год с лишним мы искали, искали… А нашли – и все кончилось…

– Может, все только начинается! – жизнеутверждающе зарокотал Славин.

– Может… – вздохнула Верченко.

– Ужинать, народ, – властно сказала Исаева. – Коля, на тебе матрасы, не забудь.

– Ни за что! – гуднул капитан.

Пионерский лагерь оживал, светился и гомонил, будто и не февраль в календаре. Зима отступила, таясь за хоздвором, поддувая колючим ветерком…

Марина долго мокла в душе, вертелась под тугими струями, а потом сушила волосы под колпаком фена. Вентилятор, правда, дребезжал, но теплый воздух гнал исправно.

«Оттягиваешь, да? – зловредно усмехнулась девушка, глядя на себя в зеркало. – Все равно ведь придется сказать. Так чего тянуть?»

Расчесав волосы, она распустила их поверх теплого махрового халатика и решительно отправилась на поиски. Сериал шел такой, в передаче «В мире животных». Назывался «Поиск и спасение»…

Молодежь набилась в пионерскую комнату, куда перенесли телевизор, бурно споря о йети, Несси и прочих конгамато. Старенький «Рекорд» мерцал, шло кино «Мама вышла замуж», но никто на экран не смотрел.

Высокий парень с узким лицом тянул, снисходительно и малость жеманничая:

– Мон шер, снежный человек не может существовать в одиночку, нужна популяция хотя бы… ну, не знаю, в сто, в полтораста особей! И где они?

– Прячутся! – с убеждением сказал кучерявый Изя.

– Ой, ну ты как скажешь!

– А будет жаль, если йети так и не найдут, – высказалась Рита. – Без него скучно!

– А Стругацкие думали, что йети – это гигантопитек, – вставила свои пять копеек Светлана.

– И чё?

– А вдруг правда? Может, они и не вымерли вовсе! Это только из космоса Земля маленькая. А ты попробуй, пройди по ней где-нибудь в горных джунглях! И что и кто там прячется в дебрях?

Марина грустно улыбнулась и отошла на цыпочках. Видывала она горные джунгли, видывала…

Миша нашелся на втором этаже, в комнате дежурного вожатого. Казенный стол, казенный стул, шкаф, узкая кровать… Под потолком горела слабая лампочка, мерцая, как свеча на ветру.

Гарин в трико и в майке навыпуск стоял у окна, сгорбившись, уткнувшись кулаками в подоконник, и смотрел куда-то в сторону заснеженной волейбольной площадки.

– Привет.

Миша оглянулся до того стремительно, что пошатнулся. Заулыбался очень старательно, хотя в глазах сквозила пустота.

– Маринка! Приве-ет! Ты сегодня красивей себя и какая-то домашняя, милая…

«Да он, кажется, пьян!» – веселое изумление подняло девичьи бровки. Но едва Росита захотела ехидно пройтись на тему детского алкоголизма, как Миша оказался рядом, близко, с ходу целуя в губы. Без той отталкивающей слюнявости, что она не терпела у пьяных, а очень нежно и в то же время уверенно.

– Миша… – задохнулась Исаева. – Подожди… Я должна… Должна тебе сказать… Ты раскрыт, Миша!

– Да пошло оно всё, Маринка… – уловила она ответный шепот. В Мишином голосе различалась отчетливая горечь, но на анализ сил уже не оставалось – ласковые руки мяли грудь, гладили бедра, тискали ягодицы…

Девушка уронила халатик на пол, следом спорхнули трикушник и майка. Он и она упали на взвизгнувшую кровать уже не в борьбе за близость, а в той восхитительной возне, когда ладони и губы справляют праздник, путешествуя по всем ложбинкам и выпуклостям.

Слабенькое удивление проскочило разрядом – ее нечаянный любовник меньше всего походил на юного девственника, что торопится совершить все ошибки первой ночи… Мысли разлетелись вспугнутыми пчелами, и два дыхания слились.

…Она плавно, восхитительно медленно всплывала на поверхность будней, и думы снова наполняли голову, как те самые пчелки, спешащие к летку. Марина томно улыбнулась: а вот сожаление не жужжит нисколько. И совесть помалкивает.

Она поступила правильно – отпустила себя.

«Давно пора…»

Миша дышал ровно и неслышно, словно во сне, но сухая ладонь гуляла по ее животику. Девушка мягко легла на бочок, устраивая голову на Мишином плече, и промурлыкала:

– Пьем за рулем? М-м?

Щека «молчела» дрогнула улыбкой, касаясь девичьего лба.

– Да нет… Просто голова болит. А коньячок заглушает…

– У нас анальгин есть в аптечке…

– У нас тоже. Таблетки не помогут, – вздохнул Миша, поборолся с собой и раздраженно шлепнул себя пальцами по лбу. – Вот тут, где-то в подкорке, зреет опухоль.

Марина вздрогнула, будто от холода.

– Ты что? – пробормотала она ошеломленно. – К-как?